— Позавчера Сашка приходит с работы, лезет за чем-то к Ирке в карман и находит пачку сигарет.
— Сколько ей? Четырнадцать?.. — поинтересовалась Наташка. — Рановато…
— Вот и Сашка так же подумал и не нашел ничего лучше, как дать ей по физиономии.
— О господи! Да разве так можно?..
— Вот и я говорю — нельзя. Она у нас к таким методам воспитания не привыкла. Но ты же знаешь, у мужиков рефлексы. Дремучие существа!
— Ну, а она что?
— А она закрылась в ванной и сожрала все таблетки, которые были в аптечке.
— Как все? — ахнула Наташка.
— Ну, не все, конечно, но достаточное количество, чтобы на тот свет отправиться. Хорошо хоть вовремя заметили.
— А как заметили?
— Смотрим, полчаса не выходит из ванной, час… Постучали — никакого ответа, и тишина такая зловещая, ну, ни шороха, понимаешь? Тут Сашка очухался и давай дверь ломать.
— Ну?..
— Ну, сломал. Ирка на полу лежит без сознания. Врач приехал, говорит — еще бы полчаса, и конец.
— А что же вы так долго ждали?
— Да Сашка характер велел выдерживать.
— Выдержали?
— Выдержали. А Ирку в больницу увезли на «Скорой».
— Та-ак… А ты чего?
— А я сдуру в ее дневник полезла. Хотела понять, чем моя дочь дышит.
— Почему сдуру? Я бы тоже полезла.
— Наташ, я тебя заклинаю, — вдруг заполошно вскинулась Нинка. — Когда твоя Верочка подрастет, не делай этой глупости! — Нинель встревоженно смотрела на подругу.
— Почему? Что случилось-то? Что ты там отыскала?
— Все!
— Как все?
— Вот так. Хочешь, прочитаю? Он у меня с собой, дневник этот проклятый.
— Давай…
Нинель полезла в сумку и достала маленькую розовую книжечку в детском лаковом переплете.
— «13 апреля 1998 года», — прочитала она.
— Так это же год назад было!
— Вот именно. Значит, ей тогда тринадцать только исполнилось. «Светка говорит, что ей повезло с родителями, — продолжала читать Нинель. — По-моему, врет! Нет, конечно, если удачей считать, что они ее не бьют и кормят, то я тоже счастливчик. Господи! Скорее бы восемнадцать… Я прямо в день рождения из дома уйду! С утра. До вечера не дотяну.
28 апреля 1998 года.
Верка обхаживает моего Лешечку. Хочет у меня отбить. Для нее главное не чувства, а победа надо мной. Дура! Да я ей его и так отдам. Надоел.
11 мая 1998 года.
Сегодня встречаюсь с Габо. Он черный, как африканская ночь. Жутко и интересно».
— О господи! — ахнула Наташка. — И это в тринадцать лет! А ты что же, ничего не замечала?
— Нет, ну как, негра я, конечно, заметила, когда она его к нам домой привела.
— Да ну-у?
— Вот тебе и «да ну-у». Здоровенный такой африканец. Красивый, между прочим. Я бы сама не отказалась…
— Нин, ты что, с ума сошла? Речь же идет о твоем ребенке! — возмутилась Наташка.
— О ребенке, говоришь? — зло усмехнулась Нинель. — Ну, слушай дальше.
«12 мая 1998 года.
Фу, какая гадость этот Габо! Даже вспомнить противно, что он со мной делал. Наверное, для таких вещей я еще просто маленькая. Стыдно.
13 мая 1998 года.
Звонил Габо. Я твердо решила больше с ним не встречаться. Но он мне такого по телефону наговорил! Теперь как на иголках сижу, не дождусь вечера.
15 мая 1998 года.
Мама удавилась на телефоне, а я звонка жду. Вот уже второй час учит какую-то Ирочку, как мужика на себе женить. А та дура слушает. Знала бы она, что мамаша сама только в двадцать семь замуж вышла, да еще за папу.
29 мая 1998 года.
Кажется, я начинаю понимать, почему бабы от Габо с ума сходят. Только вот зря я на колеса согласилась — вполне достаточно было шампанского… Что-то меня тошнит. Потом допишу…»
Наташка резко вильнула вправо и остановилась на обочине. Нинель повернула голову и увидела, что тонкий Наташкин нос покраснел и блестит, как лепесток тюльпана. Глубоко вздохнув, Наташка уронила голову на руль и заплакала.
— Ты чего? — удивилась Нинель.
— Она такая… такая маленькая… — всхлипывала Наташка, — а тебе совершенно, совершенно все равно…
— Да не все равно мне, — вяло возразила Нинель.
— Нет, все равно! — упрямо повторила Наташка. — Если бы моя Верочка такое написала, я бы сразу на месте умерла. А ты сидишь здесь как ни в чем не бывало!
— Твоя Верочка еще ребенок. Вот подрастет, тогда поговорим.
Тут в разговор вмешался Степа. Он зевнул, отчаянно вывернув челюсти, взвизгнул и тут же принялся старательно подскуливать Наташке, видимо стараясь произвести впечатление.
— Ах ты, мой маленький! — умилилась Нинель и смачно поцеловала песика в нос.
Наташка брезгливо поморщилась.
— Пойдем пройдемся, я курить хочу, — сказала она и, продолжая громко всхлипывать, вылезла из машины.
— Понимаешь, Наташ, — говорила Нинка, провожая тревожным взглядом Степу. — Ты всех по себе меряешь. Ну, а если я не испытываю такой страсти к ребенку, как ты к своей Верочке? Конечно, я Ирку тоже люблю, но не могу я ее без конца целовать и тискать, и смотреть на нее как на икону тоже не могу.
— А я что, на Верочку как на икону смотрю?
— Нет. Как на иконостас. Ирка, когда маленькая была, тоже выклянчивала у меня всякие нежности. Видно, ей этого не хватало.
— А ты что?
— А я от нее отбрыкивалась. Ну, что делать, если мне это противно!
