Как только Ольга пошла в школу, у нее сразу появилось много друзей — общительная, неугомонная, с «солнечной улыбкой», она излучала жизнерадостную непосредственность, веселье, бьющее через край.
Ольга была третьим ребенком в многодетной семье; жили они на Крымской набережной в подвальной комнате, где стоял затхлый воздух и с потолка постоянно капало. Ольгина мать работала ткачихой на фабрике Жиро, отец — почтальоном; оба родителя были набожными, всех детей крестили и каждое воскресенье водили в церковь Святителя Николая. После большевистского переворота, когда громили «класс имущих», семью переселили в четырехэтажный каменный дом, в квартиру доктора Пупынина, который, спасаясь от анархии, бежал за границу… Дом стоял на Чудовке и возвышался над всеми строениями: двухэтажными срубами, бараком ткачих и Хамовническими казармами — самый добротный дом, «буржуйские хоромы», отдали почтовикам и ткачам.
Из старых жильцов в доме осталось только три семьи: профессора Краснопольского, доктора Персианинова и генерала Панова; отдельную квартиру, как иностранцу, сохранили французу натуралисту де Лионде, жившему с экономкой Маргарет. Первые двое из «недобитых буржуев» надеялись, что их знания пригодятся и новой власти, генерал остался из патриотических соображений, француз был уверен, что надежно защищен иностранным паспортом.
Позднее, во времена разгула бесчинств, грубости и хамства «новых хозяев земли», Ольга часто вспоминала профессора Краснопольского — он не раз дарил ей книжки с цветными картинками, гладил по голове и говорил:
— Эта девочка будет самой красивой барышней в Москве.
Вспоминала пожилого с седой бородкой «клином», «истинно интеллигентного» врача Персианинова, который бесплатно лечил бедняков, со всеми раскланивался, приподнимая шляпу, и прежде чем войти в парадное, подолгу вытирал ноги о коврик; Ольгиным родителям Персианинов авторитетно заявлял:
— Ваша Оля очень живая девочка, и излучает радость — это первый признак завидного здоровья.
Вспоминала генерала Панова — он всех детей называл по имени, без каких-либо уменьшений; завидев Ольгу, басил:
— Здравствуй, Ольга, — и пыхтел и гудел, изображая паровоз.
Вспоминала вечно напевающего что-то под нос француза толстяка де Лионде и его экономку, тоже француженку, сухую вертлявую женщину с буклями. Выгуливая во дворе собаку, француз непременно подходил к Ольге и, расплывшись в улыбке, на ломанном языке восклицал:
— Какой очаровательный мадемуазель!
А однажды, заметив, что Ольга поймала на асфальте жука и отнесла его на газон, поощрительно кивнул:
— Ты есть хароший мадемуазель. Любищ животных. Ты мой коллега.
Экономка вышагивала по двору с каменным лицом и никогда ни с кем не общалась, но проходя мимо Ольги, всегда вскидывала брови и пропевала:
— Ой-ля-ля!
Приветливые, предельно вежливые, эти люди навсегда остались в памяти Ольги как образец воспитанности, порядочности и старомодности — в хорошем смысле слова; она дорожила этими воспоминаниями.
— С сыном Краснопольского — Женей мы дружили, — позднее говорила Ольга. — Играли в «красных» и «буржуев», только буржуем он быть не хотел — стеснялся своего происхождения. И не случайно. После школы, чтобы поступить в институт, ему пришлось идти в каменщики, зарабатывать трудовой стаж. А дочь Персианинова после музыкального училища подметала улицу — «физическим трудом смывала позор дворянского происхождения». Но в конце концов они пробились — Женя стал руководителем крупного предприятия, а дочь Персианинова — известной пианисткой. Талант трудно задушить… Всего можно добиться, если упорно идешь к цели, и никакие преграды не помеха.
В Пупынинской квартире осталась дорогая мебель: шкафы темно-красного дерева, стулья, обитые желтым бархатом, рояль «Беккер», звенящие люстры, но в период разрухи, когда наступил голод, родители Ольги все продали, оставили один рояль — дети родились музыкальные, подбирали мелодии по слуху.
Как-то в квартиру позвонил Николай Сергеевич Барсов, тридцатипятилетний офицер, один из немногих оставшихся в живых офицеров в Хамовнических казармах. Когда начались расстрелы и солдаты выводили офицеров на плац, кто-то крикнул:
— Барсова оставьте! Хороший, душевный человек, хоть и барин!
Барсову открыла мать Ольги. Он нерешительно вошел в коридор, улыбнулся.
— Вы меня помните? Мы вместе с вами снимали комнаты у хозяйки на набережной? Может быть, вы сдадите мне одну комнату? У вас теперь три. Дозвольте мне пожить у вас.
— Ой, барин, — смутилась мать. — У нас же много детей, они вас стеснять будут.
— Да что вы! Я люблю детей.
Полгода прожил в квартире Николай Сергеевич и ежедневно по вечерам учил детей рисовать и играть на рояле.
— Все ваши дети на редкость одаренные, — говорил он родителям Ольги. — Все прекрасно чувствуют музыку, быстро схватывают и запоминают мелодии. Особенно Оля. У нее природный абсолютный слух и редкостный голос. Надобно ей серьезно заниматься музыкой, поверьте мне.
