— Девочки, почему вы со мной не здороваетесь? — с легкой усмешкой как-то спросила Шейкина. — Я вам совсем не нравлюсь? Не сердитесь, я знаю, что плохая, но ничего не могу с собой поделать, — и мягко добавила: — Попробуйте мои папиросы. Все говорят — фартовые.
Она протянула пачку и улыбаясь обратилась к Ольге:
— А ты, Оля, не хочешь поработать папиросницей? У тебя, я уверена, дело пойдет. Ты такая шикарная, обольстительная, твоя красота завораживает. Мы неплохо зарабатываем, сможешь себе покупать, что захочешь. Будешь жить стильно, шик-блеск.
Ольга твердо покачала головой.
Много на Шейкину писали доносов за порочность, вульгарный вид, расточительство; эта греховодница ниспровергла устои двора, растлевала подрастающее поколение. И однажды двор не услышал ее песен. Двор без нее опустел, и напоминал пересохшую реку, рощу без листвы.
— Жалко Шейкину, — говорила Ольга подругам. — Пусть она плохая, но еще неизвестно, почему она стала такой. Может быть, ее кто-то обманул. А потом она встретила бы хорошего человека и сама стала бы хорошей.
Как многие, щедро одаренные добротой натуры, Ольга всех хотела оправдать, простить, сделать счастливыми.
А между тем во дворе появилась новая распутница — четырнадцатилетняя Антонина. Говорили, «влияние Шейкиной», на самом деле у Антонины еще в двенадцать лет некоторые замечали «порочный взгляд»; кое-кто вообще называл ее «блудницей с ангельским лицом». В этом была доля правды: все девчонки носили косы с бантами, она — прическу с завитушками «завлекалками», и легкомысленную шляпку; девчонки читали приключенческие книги, она — книги про любовь, и постоянно мечтала «хорошенько поразвлечься».
Два года Антонина демонстрировала пионервожатому легкое бесстыдство, «строила ему глазки», и в конце концов добилась своего — «завоевала неприступного Алехина» и родила от него сына. Алехина исключили из комсомола и заставили жениться на несовершеннолетней. Сына они назвали в честь вождя — Сталь.
В те годы многие оригинальничали, называли детей Днепрогэс, Пятвчет (Пятилетку в четыре года), Лагшмивара (лагерь Шмидта в Арктике), а то и совсем нелепо — Глобус, Трактор, Шестеренка, но чаще — Сталь, Сталина. Вождь был Богом. Даже когда вырубали Садовое кольцо и разрушали церкви, все были уверены — «отец всех народов» не знает об этом.
Ольга помнила, как взрывали храм Христа Спасителя. Она ходила на Остоженку с матерью. Его взрывали несколько раз; дрожала земля, в сотрясенном воздухе висела пыль, трескались соседние дома, а исполин не сдавался, медленно, по кирпичу оседал. Старики крестились:
— Ничего они здесь не построят. Бог этого не простит!
На месте храма планировали возвести Дворец Советов. Поставили фундамент — его затопило водами Москва-реки. Откачали, начали строить — рухнули леса, погибли люди, и снова появилась вода. Так и отказались от проекта.
Родители Ольги жили в нужде, и мать хотела, чтобы после окончания школы Ольга пошла работать на ткацкую фабрику, где уже работала ее старшая сестра Ксения, но отец сказал:
— Не надо торопиться. Оля способная, пусть учится дальше.
Мать продолжала настаивать на своем, говорила, что учиться можно и по вечерам, а в доме нет самого необходимого.
— Может, и правда, Оленька, немного поработаешь? — сдался отец. — А потом начнешь учиться на рабфаке или где захочешь? Тебя везде возьмут. Я слыхал, теперь только детей буржуев никуда не принимают, их вначале посылают мостить мостовую, а тебя-то всегда возьмут, ты ж из рабочих.
Ольга собиралась поступать в институт иностранных языков, но ей пришлось выбирать между своими планами и долгом перед семьей, особенно перед младшими сестрой и братом. В конце концов она согласилась пойти работать, но только не больше, чем на год.
Отец устроил ее к себе на почту, продавать марки, открытки, и уже на следующий день возле Ольгиного окна выстроилась очередь: почтовые изделия покупали даже те, кто просто приходил за письмами и газетами — каждый хотел увидеть приветливую улыбку новой девушки, услышать ее голос. Ольга относилась к работе добросовестно: каждое отправление расцвечивала разными знаками, искусно подбирала открытки, сделала выставочный стенд «Животный мир в марках», но на почте у нее был мизерный оклад и, как только в бухгалтерии на ткацкой фабрике появилось свободное место, она не раздумывая — а решительности ей было не занимать — перешла на новую работу.
Главный бухгалтер фабрики, маленький сухощавый, дотошно-педантичный немец Шидлер, сразу заметил Ольгины способности и трудолюбие, а когда узнал, что она занимается немецким языком и готовится поступать в институт, стал к ней относиться прямо-таки с отеческим вниманием, часто даже отпускал с работы пораньше. Как-то директор вызвал Шидлера и попросил у него объяснения на этот счет.
— Она справляется быстрее всех, — сказал Шидлер. — И совершенно не делает ошибок. Зачем же барышне сидеть сложа руки, когда работа сделана?! Сидеть, ждать конца смены?!
