– Потому что лишь глупцы могут испугаться старых костей в замшелом мешке. Никакой угрозы в них я не вижу.
Она, конечно, кривила душой. Ей было страшно, и все вокруг это понимали. Но на споры не оставалось ни сил, ни времени.
– Хорошо, – сказал Сорокин. – Пойдемте. Только давайте постараемся вернуться к двери до темноты.
Ночевать здесь я не рискну.
Они двинулись дальше, уже без разговоров и смеха. Чета Комаровских шла впереди с винтовками наготове, Архип вынул из сумки охотничий нож, и даже Егорыч отыскал себе оружие – внушительных размеров сучковатую палку. Лес становился все гуще, все сильнее наполнялся тенями, все ожесточеннее цеплялся за непрошеных гостей ветками молодых сосенок. Озираясь по сторонам, в течение получаса они успели заметить еще пару мешков на деревьях, но даже подходить к ним не стали. Не стоило тратить время на чепуху, пока имелась цель поважнее.
Впрочем, им бы ни за что не удалось найти селение, если б не девочка. Она собирала ягоды в малиннике и пела протяжную колыбельную о сверчке, петушке и месяце, а увидев Сорокина со товарищи, выползших из зарослей на ее голос, пискнула, бросила лукошко и кинулась бежать. Обычная русоволосая девчушка лет восьми, в сером платьице и лапотках, ничуть не похожая на индианку.
– Наши, – сказал Комаровский. – Русские люди тут.
Все вздохнули с облегчением, хотя и понимали, что это еще ничего не значит – в мешках на деревьях висели тоже русские люди. Последовав за девочкой, они вскоре вышли к вырубке, откуда хорошо нахоженная тропа и вывела их к жилью.
Здесь была ветряная мельница и бревенчатая церковь, а в остальном деревня выглядела самым обычным образом. Ни рва, ни частокола не имелось вокруг нее, только стоял на околице серый, чуть покосившийся крест. Столь же серые избы выстроились в два ряда, разглядывая друг друга темными окнами. Вокруг домов расползлись огороды, хлева и амбары, а за ними, насколько хватало глаз, тянулись в обе стороны поля, ослепительно-желтые от созревшей, обласканной солнцем пшеницы.
– Страда, похоже, – сказал Сорокин. – Интересно, чья это земля.
– Сейчас узнаем, – сказал Комаровский, указывая на людей, показавшихся на улице. Их было много, десятка полтора: в основном бабы в рабочем платье и светлых платках, но впереди шагали три худощавых мужика с окладистыми бородами. Один из них держал за руку ту самую девочку из малинника.
– Вот ведь мерзавка, – прошипела Комаровская. – Быстро бегает.
– Прошу вас, – в тон ей прошипел Сорокин. – Сейчас очень важно сохранять спокойствие! – Он повернулся к Егорычу. – А ты давай гляди в оба. Узнаёшь кого?
– Нет, барин, не узнаю.
– Гляди лучше!
На околице, возле креста, они встретились и замерли в нескольких шагах друг от друга. Бабы крестились, перешептывались, прятали глаза в землю. Мужики смотрели ровно и спокойно, щурились исподлобья. Минуту спустя тот, кого вела девочка, произнес:
– Добро жаловать, путники.
– Мое почтение, – отозвался Сорокин.
– Правда ли, что вы пришли из-за реки?
– Что? А… Да, именно так. Мы оттуда, – Сорокин указал рукой за спину. – Из-за реки. Из двери в склоне холма.
– Пращуры предрекали, что однажды вы явитесь. Ничего хорошего оттудова не приходит. Но мы готовы разделить с вами кров и стол, ежели побожитесь сейчас, вот на этом поклонном кресте, что не замышляете худого.
– Послушайте. – Сорокин раздраженно потер пальцами потный лоб. – Меня зовут Алексей Максимович Сорокин, я помещик Ветлыновского уезда, хозяин деревни под названием Ярцевка. Мои крестьяне… из Яр-цевки… они сбежали куда-то сюда. Я пытаюсь их отыскать, только и всего.
Мужик наклонился к девочке, быстро прошептал ей что-то на ухо. Девочка кивнула и, скользнув меж бабьих юбок, скрылась из виду. Мужик выпрямился, степенно кивнул:
– Знамо дело. Наши пращуры бросили тебя и сокрылись здесь, в Беловодье. Им ведомо было, что придет день, когда ты явишься по их души. Оне оставили тебе ответ. – Он оглянулся на селян, будто заручаясь поддержкой, потом подбоченился и принялся декламировать нараспев, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза: – Ой, Сорока! Ой, Сорока! Не серчай, не гневись, Сорока, не гневи ты Господа Бога до срока! В Беловодье хватит на всех землицы – для любой, самой хитрой птицы, здесь поля и леса, поднебесная краса…
Мужик замешкался на мгновение. Видно было, что память подводит его – давненько не повторял он когда-то вызубренного стиха. Однако продолжить ему не позволили. Комаровская пальнула в воздух. Выстрел, звучный, словно удар огромного хлыста, раскатился по деревне гулким эхом. Бабы завизжали и бросились врассыпную, закрывая руками головы. Мужики остались стоять. Декламатор, усмехнувшись, покрутил в ухе мизинцем.
– Мы сюда не песни петь пришли, – сказала Комаровская. – Где ярцевские крестьяне?
– Так прямо перед тобой, матушка, – по-прежнему лукаво улыбаясь, сказал мужик. – Мы, стало быть, оне и есть. Их внуки да правнуки.
Он обернулся, указал на девочку, выводящую из крайнего дома древнюю согнутую старуху:
