— Ах да. Вы же не подумали, в самом деле, что мы ограничимся только зубами? Вот, взгляните, — эта штука называется секатор языка. Захватываем цепочкой участок мягкой ткани, затягиваем вот этим винтом — и отсекаем кусочек за кусочком. Можно использовать не только на языке — губы, щеки — этому малышу все под силу. Что скажете?
Герберт ощутил, как внизу живота нарастает резь.
— Да не молчите вы. Пока язык еще цел, используйте его. Как вам моя коллекция? Нравится? Ну что, приступаем? Готовы?
— Нет… Пожалуйста… — Вместо голоса у него получился лишь тихий свистящий шепот.
— Нет? — Мортон сделал удивленное лицо, но глаза оставались холодными, злыми. — Мне казалось, вам будет интересно сравнить свои методы с моими. Ведь мы с вами почти коллеги, не так ли?
Герберт вдруг увидел, что последними в ряду инструментов лежат знакомые ему плоскогубцы — точь-в-точь такие, как у него были в Бельгии. И — тут его сердце пропустило удар — нож. Нож с инициалами «Г» и «О».
— Впрочем, — полковник перехватил его взгляд, — мы можем забыть старые обиды. Всего этого можно избежать, если…
— Если что?! — почти выкрикнул Герберт. — Что нужно сделать, скажите!
— Сущие пустяки. Вы знаете, где ваша дочь?
— Элис?.. — Герберт задохнулся от этого имени. — Разве она жива?
— Жива и здорова. Росла у меня и была всем обеспечена. Ей сейчас семнадцать. И, представьте себе, у нее отличные молодые зубы.
Герберта будто вновь окунули в ледяную воду.
— Зубы? — переспросил он.
— Здоровые и крепкие зубы. Раз уж вы не знаете, где
— Боже… — выдохнул Герберт.
— Вы ее отец. Вы имеете право передать мне в собственность ее зубы. Подпишите дарственную, у меня все готово. — Он достал лист бумаги, испещренный ровными чернильными строчками. — Подпишите — и уйдете отсюда, сохранив все
— Боже мой…
— Ну или я отпущу ее, и продолжим с вами. — Он взял в руки «пеликан», ослабил винт, прищурился, вымеряя расстояние между кончиками инструмента. — Что вы выбираете?
Герберт зажмурился.
— Что вы выбираете, Освальд? — прогремел полковник Мортон. — Чьи зубы мне забрать? Ваши или ее? Ну же?! Отвечайте!
Мир покачнулся. Мир встал на ребро, как монета. Боль, бесконечная боль — или пустота. Та самая пустота после пятой кружки джина… Когда-то он сделал выбор. Сейчас у него второй шанс.
Люди ведь меняются? Или нет?
— Ее… — прошептал он.
— Громче! Не слышу!
— Ее зубы…
— Что вы там мямлите, Освальд! Скажите четко и ясно, что вы хотите, чтобы я выдрал все зубы у вашей дочери!
— Я… Я хочу, чтобы вы… Чтобы вы выдрали все зубы… у… у моей дочери.
— Громче, Освальд!
— Я! Хочу! Чтобы вы выдрали! Все зубы! У моей дочери!
— Хорошо. — Мортон ослабил ремень, стягивающий правую руку пленника. — Вот вам перо, читайте и подписывайте.
Герберт пытался прочесть прыгающие перед глазами строки. По щекам текли слезы. Слезы отчаяния? Жалости? Или облегчения?
Пальцы онемели. Он несколько раз сжал их в кулак, обмакнул перо в чернильницу и подписал документ.
Мортон глянул на него, забрал бумагу и поднял ее. Где-то сзади, за спиной Герберта, прошелестел тяжелый вздох. Тихие шаги — и в поле зрения пленника появилась девушка.
Он сразу узнал ее. Хотя последний раз видел совсем крохой, когда уходил в армию. Слишком уж похожа на мать.
Мортон протянул ей подписанную бумагу.
— Я говорил тебе. — На его губах опять появилась искореженная улыбка.
— Вы были правы, — отозвалась девушка.
Герберт смотрел на нее, хватая воздух ртом.
— Элис… Крошка моя…
Девушка взглянула на него почти с тем же выражением, что было у Мортона, — как на таракана. Нет, не совсем так. Кроме брезгливости и презрения, в ее взгляде было что-то еще. Куда сильнее. Куда горячее. Куда ярче.
Ненависть.
— Ты знаешь, что стало с мамой? — спросила она, еле сдерживаясь.
Герберт хотел мотнуть головой, но не смог — она была по-прежнему зафиксирована.
— Когда ты ушел тем утром, она ждала. Ждала меня. Ждала, ведь ты обещал. Обещал, что придешь к мистеру Мортону, и он вернет меня ей. Ждала каждый день. День за днем.
Элис была словно противоположностью Мортону. И если его глаза замораживали, то ее — прожигали насквозь.
— Потом ей сказали, что тебя видели в Портсмуте. Что ты уплыл. Сбежал. Мама… — Ее голос прервался, она упрямо мотнула головой, будто отгоняя слезы. — Мама пыталась повеситься. Сделала петлю, залезла в нее. Та затянулась, но не убила ее. А вылезти она уже не смогла. Врач сказал потом — она умирала четыре дня.
Глаза девушки увлажнились, и она сотряслась в беззвучном рыдании. Мортон обнял ее, и она уткнулась ему в плечо.
— Все это время, — проговорил полковник, — я учился работать с зубами. И учил Элис. Сейчас она — лучший дантист в Саутгемптоне, а может быть, и во всем королевстве. А лучшие врачи — лучшие во всем. И в том, как вылечить, и в том, как причинить боль.
Он стиснул руку Герберта, вернул ее на поручень кресла и крепко затянул ремнем.
— Ты готова, Элис? Тогда приступай.
Девушка приняла кожаный фартук, так похожий на мясницкий. Надела плотные перчатки. Оглядела инструменты:
