…Боли не будет, конечно. Вспышка и темнота. Атеисты верят, что этим все заканчивается, – завидую им люто, до крика.
Меня самого за порогом поджидает
Скоро мы встретимся.
Двигатель самозабвенно тарахтел пулеметной очередью. Грязно-зеленый автобус АМО-Ф-15 подпрыгивал на кочках, противно скрипя рессорами.
По крыше забарабанил град. Лед сыпался из тяжелых поморских небес без грома, без дождя, без ветра. Тонкие непрозрачные пластинки напоминали выбитые зубы, и Серпин против воли вспомнил Великое отступление, вспомнил себя, придавленного тушей коня где-то между Вильно и Минском, вспомнил удар траншейной дубинкой, навсегда лишивший его красивой улыбки. Немцы любили экономить патроны, но Серпин привык думать, что они добивали врага рукопашно удовольствия ради. Он достал портсигар из внутреннего кармана плаща, вынул папиросу и зажал ее уцелевшими клыками. В детстве Серпин очень гордился умением зажигать спичку одной рукой об любую поверхность. Кто бы мог подумать, что этот бесполезный, казалось бы, навык будет спасать его уже взрослого и покалеченного? После падения с лошади пальцы правой руки превратились в уродливое месиво; хирургу удалось сохранить их все, вот только годились они теперь, только чтобы показывать дорогу размашистым жестом.
Серпин залихватски чиркнул спичкой по стеклу и поднес новорожденный огонек к папиросе; пыхнул, раскурил и глубоко затянулся. Табачный дым дарил приятную тяжесть. На войне оно ведь как: если не стреляешь и не спишь, то куришь. Если куришь, стало быть, еще дышишь, а если дышишь – еще живой.
– Иван Иванович, вы бы окошко открыли. А то душно, неприятно от дыма. Там рукоятка снизу, – сказал водитель автобуса.
Серпин послушался, повозился секунду-другую с механизмом и открыл-таки окно.
– А ты воевал, Тимоскайнен? – спросил Серпин у водителя.
– Большой войны самый краешек застал, зато Гражданской хлебнул досыта. Водителем был, самого Антикайнена возить доводилось!
– И что, не куришь?
– Нет, Иван Иваныч, как-то не привыклось. Запах табака не люблю.
– Скажешь, что водку не уважаешь и с бабами не валяешься, я подумаю, что мертвец меня везет.
– Х-ха! – усмехнулся водитель. – Нет, это дело по мне. Уважаю!
– Вот и правильно… Иных занятий в деревне мало: самогон да бабы, бабы да самогон. С отчетами в Архангельск раз в неделю будем ездить, а остальное время – мелкие поселковые дела. Коли уж до баб и водки интереса нет – даже если не мертвый, то умрешь со скуки.
Автобус вторгся в грозовой фронт: триста метров позади сухо и светит скупое северное солнце, а впереди дождь стеной. Лиловые всполохи молний прочерчивали небо, оставляя в воздухе запах бури.
Дождь бил в приоткрытое окошко; чтобы впрок, Серпин докурил еще одну папиросу, выбросил окурок и закрылся от непогоды.
Дорогу подмыло, автобус заносило на поворотах, и Тимоскайнену пришлось сбавить скорость.
Плоская как блюдце равнина приобрела заметный уклон, заносы стали сильнее, но опытный Тимоскайнен справлялся. Вдалеке раскинулась низменность, виднелся узкий полумесяц морского побережья. Между неуютным каменистым берегом и пригорком располагался мрачный поселок. Огромные деревянные дома, по северной традиции с хлевом, сеновалом и жилыми комнатами под одной крышей. Они образовывали ровный, почти идеальный круг с частоколом в центре.
– Я вырос в Пялкъярви. Карельская деревушка, та еще дыра, если честно, – сказал Тимоскайнен, покрутив кончик белобрысых усов. – Однако ж если сравнивать, то Пялкъярви – цивилизация. А тут… Будто на тысячу лет назад вернулись.
– Так и есть, Толя. Ты не теряй уверенность в советской власти: здесь как раз к месту работники ликбеза. Ничего, повоюем за грамотность! Повоюем…
Ливень прекратился. Небо лениво отплевывалось остатками колючей мороси. Вечерело, серо-багряный закат навис над темным, почти черным морем.
Тимоскайнен остановил автобус посреди села. Электрификация сюда еще не дотянулась, не было и телеграфных столбов. Безрадостная, мрачная, абсолютная глушь.
Встречали чужаков трое: высокий, слишком чернявый для помора человек в просторных белых одеждах и два дюжих мужика со свечными фонариками.
– Когось тутай воля Чернобожия принесла? – спросил чернявый.
– Главполитпросвет Наркомпроса РСФСР. – Серпин вынул из кармана корочку и раскрыл ее перед самым носом верзилы. – Учить вас грамоте приехали.
– Чемусь учить, мил-человек?
– Грамоте. Читать, писать, счет вести. Я учитель.
– А мы и так читамы-писамы, мил-человек. Умеемы. Ксюнжки стары имеемы, да и со счетом беды нет.
– А из Архангельска поступила информация, что село у вас тотально неграмотное, что элементарным основам арифметики не обучены, что всем указам партии сопротивляетесь и прочия-прочия. На вот, что тут написано?
