Однажды мне приснился отец: иссохший, весь желтый, угловатый. Он посидел в зале, в котором я рассказывал детишкам про футбол, потом злобно на меня зыркнул и процедил: «Пидриола, Хуелса, тьфу, петушары», а после добавил ругательство на каталанском – но я отлично его понял, ибо в свободное время учил испанский язык.
Я проснулся со слезами на глазах и долго потом лежал в постели и рассматривал подтеки на потолке, пытаясь понять, одобрил ли меня отец или проклял.
Как-то я спровоцировал Бухонова на спор – сказал, что после моих упражнений и тактических занятий десятилетки будут так хороши, что буквально разорвут его команду. Он захохотал. Я предложил пари: в последний день весны мы проведем футбольный матч – и если я вдруг проиграю, если мои малые не уничтожат Бухоновских парней, то я отдам ему деньги, которые получу за квартиру.
– Ты дебил? – спросил Бухонов. – Ты ж с ними вообще не тренируешься, мля. Они только в бабочек сраных по полю выстраиваются. Старшаки их в говно перетрут.
Я пожал плечами и уточнил:
– Только не старшаки. Ты ведь настоящий тренер и из любого навоза сделаешь конфетку. Собери команду из заводских друзей.
– Вообще поехал? Да они ж, мля, потопчут твоих звездюков, а мне отвечать.
– Ну, как знаешь…
– Ну ты, пацан, чудило. Лады, из уважения, мля, к покойному батьку, святой был человек. А бабка, что ли, тоже померла? Сколько там, говоришь, комнат в твоем хруще?..
Мы играли на тренировочном поле. На левой половине газона делали разминочные ускорения и метались, точно молекулы из таинственной науки физики, мои десятилетки. На правой – вальяжно расхаживали друзья Бухонова. Я узнал некоторых – они бывали у нас в гостях, бухали с отцом. Красноносый лысый толстячок кивнул мне и что-то прокричал, длинный мужик улыбнулся, демонстрируя щербатый рот.
Судья свистнул, игра началась.
Мужик с тощими волосатыми ногами лениво дал пас толстячку, тот откатил мяч щербатому и тут… мои ученики начали двигаться. Они разлетелись в разные точки поля, создав фигуру, похожую на пятиконечную звезду. Потом двое ребят синхронно шагнули вперед, попав на одну линию с толстячком.
Наш опорник сместился к воротам – и я облегченно выдохнул. Очень боялся, что ничего не выйдет, – мы тренировали каждое движение сотни раз, но всегда лишь отдельную фазу. А теперь мои десятилетки двигались как смазанные детали невероятного механизма. Соединявшая их паутина стала пунцовой – и я никогда еще не видел такого восхитительно насыщенного цвета.
А потом красноносый толстяк невозможным для своей комплекции рывком прыгнул на щербатого. Он ударил его двумя ногами в спину. Хрустнуло так, будто кто-то переломил гигантскую сушку. Раздался крик.
Мои дети, закрыв глаза, скользили по полю в безумном подобии танца. А мужики, совершая противоестественные кульбиты, наносили друг другу страшные травмы. Тела стали неподвластны владельцам – с ними будто затеяла кукольный спектакль неведомая сила.
Тр-р-рах! Щербатый ударил головой в затылок мужика с тощими ногами – вновь захрустело, кто-то взвыл. На миг мне показалось, что из моих маленьких футболистов образовалась зыбкая фигура распластанной твари, похожей на медузу, а сбившиеся в живой и беспокойный ком мужики вдруг угодили ей в желудок. Они бились, извивались, обливались кровью и жидкостями из распадающихся тел, напарывались на торчащие обломки костей, а сотканная из дрожащей красной паутины медуза их деловито переваривала. У красноносого полезли из орбит глаза – на него с двух сторон навалились изогнувшиеся как скрепки соратники. Мяч катался по полю от расплющиваемых тел к моим маленьким футболистам – и мне чудилось, что это была бегущая по призрачной медузе кровь.
Одного из бухоновских игроков медленно вдавливало в другого; как корка перезревшего арбуза лопалась кожа, красная мякоть мышц сплеталась с бурым жиром и орошалась кровью, нежно соприкасались трубочки сосудов и лохмотья сухожилий. В этом было что-то неуловимо интимное – два организма дружно создавали новый. Если бы это увидел мой покойный отец, он бы не поверил, что ненавистными петушками вдруг стали его заводские кореша.
Бухонов выбежал на поле, заорал, и тут же ему в колени с чудовищной силой врезалось бесформенное тело. Я разглядел смятую голову, похожую на покалеченную шапочку гриба; из месива лица торчали зубы. От удара ноги Бухонова неожиданно легко переломились, как будто были хрустящими хлебными палочками. Что-то брызнуло из растрепанных штанин прямо на мясистые сучки культей.
Влетевший в тренера мужик посмертно оказался выдающимся защитником – Бухонов Виктор Борисович опростал кишечник.
Я шел со стадиона, никто за мной не гнался. Да и с какой бы стати? Внезапно сошедшие с ума, искалечившие и поубивавшие друг друга заводские мужики никак не могли быть связаны с незаметным юношей, в свободное время тренировавшим малышню. Здесь, куда скорее, был замешан этанол.
