Виталик мотает головой и показывает ладони: чистые, без ожога.
– Пойдем отсюда, Серый.
– Пойдем.
Запах кокосового ароматизатора в машине напоминает о мире, в котором мы жили еще утром. Виталик прижимается затылком к подголовнику и закрывает глаза. Он похож на мертвого, только пальцы все сильнее и сильнее сжимают руль, будто кого-то душат.
– Серый, – хрипло говорит он, – надо ее остановить.
– Я знаю ее адрес.
Виталик открывает глаза и недоуменно смотрит на меня.
– Да я этот дом теперь в два счета найду!
– Я не о Куй-бабе, Витас. Я о девчонке. Пока она своего Ромочку не вылечит, ее ничто не остановит. Мы не знаем, за сколько она с Куй-бабой сторговалась. Уже тридцать два трупа, сколько еще ей осталось?
– А сколько с тебя, Серый, Куй-баба запросила? – глухо спрашивает Виталик.
– Двенадцать. А с тебя?
Виталик яростно трясет головой.
– Не скажу. И что я у нее просил – тоже не скажу… Говоришь, у тебя адрес девчонки есть?
– Все есть: имя, фамилия, адрес, телефон. Только светиться нам ни к чему. Трубку она не берет. А вот в тубдиспансере Ромочку своего постоянно навещает.
– Завтра напишу заявление на отпуск, – отвечает Виталик. – А как зовут эту сучку?
– Юлия, Юлька.
Судьба улыбается нам через неделю. Девчонка выныривает из дыры в заборе вокруг территории тубдиспансера. Она идет к остановке, на ходу что-то просматривая в телефоне. Виталик вырастает перед ней, без замаха бьет в солнечное сплетение и тут же подхватывает на руки. Упасть на асфальт девчонка не успевает.
Это она, без сомнения. Даже красная ветровка та же самая. Но в машине я для очистки совести проверяю татуировку. Скорпион по-прежнему задирает жало над сонной артерией. Виталик ловко связывает Юльку скотчем по рукам и ногам, заклеивает ей рот, укладывает на заднее сиденье, головой ко мне на колени, и накрывает старым пледом.
Она совсем легкая. Как ребенок.
– Заворочается – держи крепче, – бросает он мне и трогает машину с места.
Когда мы паркуемся у заброшки, уже совсем темно.
В подвале стоит густая тьма. Пахнет кошками, канализацией, тухлятиной. Виталик дает мне фонарь и вынимает яркую пластиковую коробку-бутербродницу. Там лежат иглы.
В нос ударяет запах нашатыря, девчонка кашляет, стонет, открывает глаза.
– Привет, – ласково говорит ей Виталик и командует мне: – Свети!
Первая игла входит в нужную точку, и Юлька глухо мычит от боли.
Виталик работает в своем стиле: точно и аккуратно. Игла за иглой входят в нервные узлы – или в те точки с китайскими названиями, о которых я понятия не имею. Девчонку выгибает, как в столбняке. Она мотает головой и пытается отползти в угол.
– Терпи, терпи. Им тоже было больно, – воркует Виталик. – Будет еще больней. Все еще впереди. Времени у нас много.
Когда на футболке у Юльки расплываются мокрые пятна от пота и слез, в дело вступаю я.
– За сколько с Куй-бабой сговорилась? Ну?
В свете фонарика видно, как бледнеет ее лицо и расширяются зрачки. Она мычит и трясет головой.
– Продолжаем, – говорит Виталик.
Очередная игла входит в тело, и девчонка корчится от боли.
Она сдается через пару часов. Я одну за другой показываю ей цифры на экране мобильника, она кивает – раз и другой. Повторяю процедуру и спрашиваю:
– Девяносто девять? Так?
Девчонка кивает. На крыльях носа у нее выступают бисеринки пота.
– Сколько еще осталось?
Я знаю ответ, но перепроверяю. Все сходится.
– Шестьдесят семь? Правильно?
Она кивает.
– А теперь смотри, – я с трудом удерживаюсь, чтобы не назвать Виталика по имени. – Вот, видишь?
На экране дешевого мобильника высвечивается электронный билет. Через два дня она уехала бы в Краснодар. Плацкартный вагон, пятьдесят четыре места при полной загрузке.
После первого курса я поехал в стройотряд, проводником. Готовили нас на совесть. Я и сейчас помню, что вагон на ходу сгорает за семь минут – дотла, до обугленного каркаса.
Виталик смотрит на экран, кивает и резко бьет девчонку ребрами ладоней по сонным артериям. Она дергается и обмякает. Я беру ее запястье и ловлю затухающую пульсовую волну.
Все.
Но Виталик вынимает приготовленный для инъекции шприц и все его содержимое вкатывает девчонке в вену.
– Зачем?..
– Потом объясню. Свети.
Виталик снимает с лица девчонки скотч, и я вижу, как вытатуированный скорпион оживает. Он яростно потрясает жалом и подбирается к руке Виталика – тот привычно проверяет пульс на сонной артерии.
– Руку! Руку убери! – почти выкрикиваю я.
Реакция у Витаса всегда была отличная: рука отдергивается мгновенно.
– Вот же пакость… – цедит он сквозь зубы. – Срезать его, что ли? Особая примета…
– Лучше не трогай. Он и так чуть до тебя не добрался.
Скорпион застывает с поднятыми клешнями. Виталик одну за другой вынимает и аккуратно складывает в коробку иглы. Проверяет зрачки и пульс.
– Готова. Живучая была, зараза…
Он усаживает тело в угол, берет маленькую, безвольно висящую ладонь в свою и сжимает пальцы девчонки вокруг шприца. Я открываю рот – напомнить, что отпечаток большого пальца должен остаться на поршне, – но Виталик не нуждается в моих подсказках.
– Вот так…
