Вскоре он вышел, недовольный, багровый, но притихший.
– Я в партком. Вызывают. – Он стрельнул глазами в одного из визитеров. – Ефимыч, за главного.
Вернулся он злым и молчаливым. Поймал вопросительный взгляд старпома и отмахнулся:
– Потом, Ефимыч.
– В рейс-то идем? В Каргасок?
– Да, с составом. Четыре баржи гравия. Утром выходим.
Иван Ефимович кивнул, решив, что капитан все расскажет, когда сочтет нужным. Но тот остановился и добавил:
– Организуй каюту, у нас два пассажира. И еще. Скажи Копейкину, чтобы проверил буксирный трос. Должен быть готов к работе.
Пассажирами, конечно, оказались те двое, что наведывались на теплоход еще днем. Они поднялись на борт вечером, все такие же неприметные и скромно одетые, с совершенно одинаковыми чемоданами. На ужин не вышли – повариха принесла им еду в каюту.
И лишь поздно вечером, когда Иван Ефимович курил последнюю перед рейсом папиросу на корме, к нему подошел один из них.
– Не возражаете, Иван Ефимович? – поинтересовался он, вставая рядом и опираясь ладонями на фальшборт.
Старпом пожал плечами и слегка подвинулся.
– Меня зовут Петроченко, Николай Иванович, – представился пассажир. – Могу показать удостоверение, но, полагаю, это лишнее.
Иван Ефимович опять промолчал. И лишь мысленно попытался угадать звание собеседника. Судя по возрасту и манере держаться, майор или полковник. Впрочем, порядки в той организации, которую представлял Петроченко, могли и измениться с тех пор, как Иван Ефимович сталкивался с ней в последний раз.
– Сегодня у нас был разговор с вашим капитаном, Владимиром Петровичем. Беседовали в кабинете начальника речпорта в присутствии товарищей из парт-организации. Черепанов дал согласие на участие теплохода в одном важном мероприятии.
– И что за мероприятие? – поинтересовался Иван Ефимович.
– Об этом вы узнаете позже. Или не узнаете. Мы настоятельно рекомендовали Владимиру Петровичу не брать вас в этот рейс, оставить в Томске.
– Что?! – на этот раз Иван Ефимович действительно удивился.
– Для вашего же блага, – поспешно заверил майор или полковник.
– И что ответил Черепанов?
Комитетчик вздохнул:
– Он сказал, что «ОТ-2010» либо идет с вами, либо не пойдет вообще.
Иван Ефимович помолчал, переваривая информацию. Папироса горчила, и он щелчком пальцев отправил ее за борт. Красная искорка прочертила дугу и исчезла в темной воде Томи.
– И зачем вы мне это рассказываете?
– Мне кажется, Иван Ефимович, вы могли бы и сами отказаться от участия в рейсе. По собственному, так сказать, желанию.
– С чего вдруг?
– Дело в том, что по пути в Каргасок теплоход сделает остановку. Думаю, на несколько суток. В Колпашево.
– Колпашево?
Сердце, казалось, пропустило удар. Конечно, нельзя работать на Оби и миновать Колпашево. Но всякий раз проходя мимо, вглядываясь в излучину реки, ему хотелось надеяться, что этого места больше не существует. Что Колпашево оказалось страшной сказкой, кошмаром далеких лет, который ему всего лишь приснился.
Пароход подходил все ближе, и Иван жадно вглядывался в очертания поселка, который теперь должен стать его домом. Крутые берега, подмываемые Обью, глиняные откосы, чахлые кусты, уже пришибленные осенними морозами – и домишки. Буро-коричневые, сплошь деревянные, налепленные над рекой, как птичьи гнезда, грязные, беспорядочные, унылые. Глазу не за что зацепиться – серая влажная плоть реки, серый клочковатый ватин неба и втиснутое между ними глинистое недоразумение, в котором почему-то живут люди.
В котором теперь будет жить и он.
Почему же он здесь? Почему не в Томске, с семьей?
Иван вспомнил бревенчатый дом на окраине города. Черемухи под окном. Высокие зеленые ворота, на которые вечно залазили кошки. Скрипучие сени с запахами засушенных с лета трав. Вспомнил, как вся семья собиралась за ужином – большой кастрюлей картошки, сладковатой, перемороженной, но как же хорошо, если эта картошка была.
У Ивана и братьев было право сидеть за общим столом в комнате. А вот женам и детям места не хватало – и они ждали на кухне. Ждали, когда в комнате поедят и принесут им. Кроме братьев за главным столом сидели дядя Гриша, худой, морщинистый, со спитым лицом и водянистыми глазами, дядя Миша, толстый, одышливый, трясущий щеками-брылями, и конечно, Дед.
Иван не знал отца. От матери остались лишь смутные детские воспоминания или, скорее, ощущения. Но Дед был всегда – суровый, несгибаемый, держащий власть в семье стальной хваткой. И не дай бог было кому-то прогневать Деда и получить от него ложкой по лбу – такой удар мог свалить и взрослого мужика.
