Он обернулся. Лицо Володьки в пляшущем свете огня было искажено ужасом, за ним один из солдат бежал назад, размахивая факелом, второго вовсе не было видно.
– Куда… куда они? – едва выговорил Крейц, с трудом вспоминая каждое русское слово – казалось бы, такое заученное и знакомое. Нездешний шепот лился в уши, колючей проволокой звенел в голове, язвя и раня.
– Они сказали, что не хотели на фронт, – заикаясь, произнес Володька, и Крейц вдруг понял, что электрические фонари, висящие на пуговицах гимнастерок, его и Володькиной, не светят.
– Они сказали, что в руки бы не брали повестки, но боялись…
– Да их же теперь расстреляют, – язык по-прежнему едва справлялся с русскими морфемами, и с каким-то брезгливым ужасом Крейц услышал в своей речи явный акцент, который он изжил давно, еще в детстве.
Коридор был прямым, как копье, и потому вдалеке еще было видно, как убегающий прочь боец споткнулся, выронил факел – и прежде чем тот потух, угодив в лужу, Крейц успел увидеть, как из стен к солдату метнулись тонкие тени, похожие на ветвящиеся щупальца – или же на гибкие разумные корни. Они насквозь пронзили парню горло, и тут огонь в конце коридора совсем погас.
– Георгий Янович… – Володька смотрел на него дико расширенными, обращенными внутрь себя глазами, будто прислушиваясь к чему-то, слышному лишь ему одному. – Георгий Янович, я же не просто так на филологический поступил…
– Чего?! Володька, очнись, какой филологический, пошли давай, ты сбрендил, что ли?!
– Я же книги хотел писать, – сомнамбулически продолжал Володька. – А разве они мне позволят писать то, что я хочу… Они же все искромсают… В соответствии с линией партии… У нас знаете как цензура книги режет! Или не пропускает вообще!
– Какие книги, Володь! – свободной рукой Крейц затряс парня за плечо, наконец-то ощутив, как привычная речь возвращается к нему по мере того, как отступает неслышимый шепот. – Она же дурит тебя, Володь, морок наводит, чтобы ты обессилел и сдался – и тогда она сожрет тебя с потрохами! Пошли! Зайцев, твою мать! Бегом марш!
– В Советском Союзе нет настоящей литературы, – мертвенно произнес Володька, отступая назад и опуская факел. – И никогда не будет. Так зачем это все…
– Ой дура-ак! – Крейц вцепился ему в плечо и потянул за собой. – Пошли, говорю! Не слушай ее, она тебе и не такого еще наплетет!
Но Володька вдруг махнул факелом ему в лицо – так, что Крейц едва успел отскочить.
– Отойдите! – завизжал Володька. – Вы тоже из этих! Вы все донесете!
– Да никому я ничего не собираюсь… Эй, не смей бросать факел! Володь!..
Но Володька уже швырнул в него факел – со всей силы, но неуклюже, так что тот, не долетев до Крейца, ударился в стену, рассыпав искры. Света еще хватило различить, как за головой Володьки расправляются и ветвятся стремительно проросшие между камней черные корни – чтобы кинжально-острыми своими концами проткнуть парню грудную клетку – и рвануть его вверх, к потолку, и разодрать на части, разломить, как гранат, так, что факелы зашипели от брызг уже не воды, а крови.
Застыв на месте, остановившимся взглядом Крейц смотрел в багряную тьму.
Крейц с удивлением осознал, что потусторонний шепот перешел со шведского (все самое больное, самое уязвимое и потаенное было связано для него с этим детским наречием) – на русский (язык его взрослой жизни, меткий как пуля и крепкий как броня). И это было так, словно незримая чаша весов его жизни качнулась в его сторону.
– Я просто спасаю людей, – сказал Крейц и поднял второй факел. – Работа у меня такая. Тебе, твари, не понять.
И пошел вперед. Не сомневаться. Сомнения – брешь, в которую и бьет проклятая мразь.
Камни кладки становились грубее. Теперь коридор под небольшим уклоном шел вверх. Тут и там из щелей торчали корни – обычные, древесные, они принимались пускать дым и неохотно тлеть, когда Крейц тыкал в них факелом.
Узкое пространство вдруг ухнуло в черноту – коридор закончился широким залом. Все кругом – пол, стены, потолок – было во много слоев увито толстенными корнями. Корни тянулись к центру, где пол был ниже и в углублении стояла вода. Из воды возвышалась обвитая корнями резная каменная колонна; света не хватало, чтобы разглядеть ее вершину. Должно быть, гнездящиеся здесь ядовитые черные корни пронизали землю на много километров вокруг. Было тихо как в могиле, даже вода не капала. Крейц слышал лишь потрескивание факелов да собственное срывающееся дыхание. Электрический фонарь по-прежнему не работал.
Он медленно прошел по залу – глухая стена и ковер из корней. И никого. Приблизился к заполненному водой углублению – вода была прозрачной, едва по колено, на дне отчетливо виднелись все те же вездесущие могучие корни.
