Лукерья всхлипнула, завидев на ней малиновые следы. Стоило Петрушке кинуть баночку на землю, как она уже стояла на коленях подле нее и чуть не плакала, разглядывая остатки содержимого.
– Мотенька, сюда!
Брат упал на колени рядом и голодным кутенком сунулся в варенье.
Кажется, Лукерья только моргнула, а баночка уже была пуста. Петрушка, скрестив ноги, сидел рядом и улыбался так, что казалось, будто у него вот-вот лопнут губы.
«А ему-то мы не оставили…»
Совесть кольнула – и тут же отступила, стоило увидеть счастье на лице младшего брата.
– Где ты нашел его? – тщательно облизав каждый палец, спросила Лукерья. – Петруша! У кого взял варенье?
Белые, точно покрытые инеем, ресницы вспорхнули, с губ слетел смешок.
– Там, – ответил юродивый и захихикал.
– Где – там?
– Там, – повторил Петрушка.
А потом вскочил, покачался тощей жердью, восстанавливая равновесие, и живо побрел куда-то в глубь леса.
– Луша очень хочет кушать. И Петрушу будет слушать! – обернувшись, крикнул он.
Лукерья глянула на братца. Глянула на высокую фигуру вдалеке.
И решилась.
– Пойдем, Мотенька, – разлепив губы, произнесла она и потянула брата вслед за Петрушкой.
К ветхой избенке они вышли ближе к вечеру, чуть не падая от усталости.
Увидев впереди тын с распахнутой калиткой, Лукерья настороженно остановилась. Но вид Петрушки, который беззаботно, едва ли не по-хозяйски зашел во двор, тряхнув льняными волосами до лопаток, придал ей смелости. Вот и взяла брата за ручку, опять потянула за собой.
Двор был пуст: ни собачьей будки, ни котячьей шерстинки, ни козьего катышка… ни людского следа. Зато сбоку колодец и ведерко с резным черпаком, заметив который Лукерья тяжко сглотнула. Пересохшее, испоганенное дурной едой горло давно желало чистой воды.
– Водичка… – просипел Матвей при виде колодца. – Пить хочу!
– Сейчас-сейчас, маленький… Потерпи чуток… – прохрипела Лукерья, продолжая оглядываться.
Скрипнула дверь – это Петрушка, забравшись на крыльцо, обернулся к ней с порога:
– Луша-клуша, хочешь кушать? Так иди ты за Петрушей!
Лукерья помедлила. Неужто их юродивый отыскал еду здесь? Ведь, судя по всему, все обитатели, жившие в этом лесу на отшибе, давненько бросили дом. А если они ушли, то были обязаны выскрести все пыльные уголки, все сусеки и погреб, чтобы забрать с собой последние крохи пищи…
«Ну, ушли и ушли. Может, второпях ушли. Что-то и забыли», – подумалось Лукерье.
Но она ошиблась.
Ибо стоило зайти в избу и пройти до комнаты, освещаемой вечерним солнцем через окно, как ноги приросли к полу. Закостенели, стоило ей увидеть бабу, лежавшую на лавке у печки, вперившись в потолок, где висели веники густо пахнущих трав.
Тонкая верхняя губа, что поднималась при трудном дыхании, показывала удивительно ровные белые зубы и розовые десны, не тронутые чернотой. Почти мертвая, едва живая.
И, что хуже всего, знакомая.
Потому что Лукерья помнила эту черную, блестящую, как у молодки, косу с широкой седой прядью, что теперь дохлой змеей покоилась на груди бабы. Знахарки, чуть ли не ведьмы, которая когда-то приходила в их село, чтобы спасти от лютой хвори одно семейство.
Грохот печной заслонки, сброшенной на пол, заставил оцепеневших Лукерью с братом подпрыгнуть. Это Петрушка залез в печку, чтобы без ухвата вытащить небольшой чугунок, полный чего-то бледного, рыхлого, до боли похожего на…
То, что случилось дальше, пролетело за миг. Не обращая внимания на бабу, позабыв обо всем на свете, они в шесть рук выскребли кашу до дна. И пускай она отдавала плесенью, не жирилась маслом и была полна копоти, сейчас эта каша показалась им райской пищей.
Лишь покончив с едой, Лукерья вновь уперлась взглядом в безмолвную хозяйку и вздрогнула от стыда.
«Надо подойти. Хоть спросить, хоть… воды подать», – неловко подумала она, разглядывая лежавшую.
А ведь не скажешь, что хозяйка избы умирает от голода. Вон какие груди и руки – полные, красивые. Не как у мамы были. Может, знахарка погибает от сердечной болезни, как одна их соседка в том году. А может, от какой другой болячки. И знания ей не помогли…
– Тетенька… – подойдя, прошептала Лукерья. Попыталась поймать взгляд, что блуждал по потолку. – Тетенька, хочешь водички? Я принесу…
Тишина.
И вдруг шевельнулись губы.
– Прочь!.. – старой дверью проскрипела знахарка.
Лукерья сглотнула. Попыталась еще раз:
– Тетенька, ты прости, мы кашку твою подъели, но я могу…
Лукерья протянула пальцы. Однако стоило ей тронуть знахарку, как нутро прошила боль. Будто решила показать себя силачкой, подняла неподъемное да сразу пуп надорвала.
Охнув, Лукерья отступила. В голове царил бешеный перезвон – сотня сотен колоколов, предвещающих беды. Петрушка же, ворчливо напевая, сидел на том же месте, царапая стенное бревно, и так покрытое какими-то странными тонкими узорами:
– Нету сил в твоем Петруше, очень мало каши кушал…
Какое-то время Лукерья стояла, пуча на хозяйку глаза, в себя же привел ее брат.
– Мне страшно, пойдем отсюда! – чуть не плача, сказал он, дергая сестру за рваный рукав рубахи.
