Еще раз глянув на знахарку, потом на Петрушку («Кушать, кушать, хочу кушать…»), Лукерья, еще бледная, пошла вслед за братом. Во дворе, на свежем воздухе, дышать стало полегче. А уж когда они напились водицы и немного умылись – и страх почти прошел.
– Когда мы до Самары дойдем? – спросил брат, размазывая капли по щекам. – Ты говорила, скоро…
– Вот переночуем здесь, утречком пораньше встанем – и дойдем, – пообещала Лукерья, глядя на темнеющий лес.
Ветер крепчал, становясь все более холодным, а усталость все сильнее заявляла о себе. Еще немного, и с неба станут смотреть первые звезды.
– Не хочу я тут ночевать! Не хочу с ней! – возопил Матвейка и, обняв Лукерьину ногу, спрятал лицо в ее юбке, как, бывало, прятал в маминой.
– А мы и не будем с ней, – старательно улыбнулась Лукерья, отгоняя воспоминание о внезапной боли. – Вон пристроечка, там и переночуем…
На их счастье, пристрой оказался не заперт и пуст, никаких тебе новых умирающих. Петрушка же, судя по доносившейся до ушей песенке, прекрасно чувствовал себя там, где был. Вряд ли он сунется к ним раньше утра.
Вялость, которая накопилась в теле, достигла предела. Кажется, что каша, согревшая пустые животы, теперь оказалась и в голове: Лукерья и не подумала запереть дверь и перекреститься, чтоб никакое ночное лихо не побеспокоило их ночью. Не вспомнила, что не увидела в избе ни одной иконки. Сморило мигом – и ее, и брата.
А очнулась Лукерья как от толчка. От голода дикого, что опять, невидимый, стиснул в жестокой ладони нутро.
Какое-то время она тихо лежала подле сопящего брата, пытаясь перетерпеть. Но потом, не выдержав пытки, бесшумно поднялась и выскользнула во двор.
Желая попить воды, чтобы обмануть живот, Лукерья осторожно двинулась к колодцу. Полная, желтая, как жирная сметана, луна освещала пустынный двор. Лила свет в окно, не прикрытое занавеской. И там, в мертвой глубине избы, вдруг почудилось движение.
Лукерья замерла, не дойдя до колодца. А затем как завороженная пошла к избушке.
Минута, удар сердца – и Лукерья, чуть заглянувшая в окно, изо всех сил прижала ладони ко рту, давя визг. Потому что там, в пятне зеленоватого лунного света, на животе уже несомненно мертвой знахарки сидел Петрушка, деловито грызущий ее лицо. Покряхтывая и урча.
Вот откусил носовой хрящ, вот содрал лоскуток кожи с шеи, вонзил пальцы в остекленевший глаз…
Визг все же прорвался. Лукерья отшатнулась, но, прежде чем она ринулась в темноту, юродивый успел поднять горящие, как у кота, глаза.
– Луша-клуша! – весело воскликнул он, и губы, черные от крови, растянулись в знакомой, но такой жуткой теперь улыбке.
Кажется, он прокричал что-то ей вслед, но Лукерья уже не услышала: едва живая от потрясения, она ворвалась в пристрой и растолкала спящего брата:
– Вставай, Мотенька! Вставай!..
– Что, что такое…
Не дождавшись, пока младший полностью проснется, Лукерья потащила его наружу. Закружилась ночь, лес встретил уханьем сов, но в мыслях барабаном стучало лишь одно: бежать.
Бежать.
Бежать.
Рассвет встретил их серостью и холодом. Какое-то время Лукерья, очнувшись, тупо глядела на переплетение толстых корней над собой и стучала зубами. Потом вздрогнула, вспомнив минувшее, и привстала.
Вчера, выдохшись от бега, она разглядела в лунном свете упавшее дерево, у поднятых корней которого виднелась ямка. Там они с братом и примостились, тесно прижавшись друг к другу, укутавшись в опавшие листья вместо одеяла.
– Мотенька… – прохрипела Лукерья.
Матвей, съежившись, пробормотал что-то во сне. Слава богу, живой.
Если бы осень в этот год была холодней, они могли бы попросту не проснуться.
– Мотенька, поднимайся, идти надо! – отметя плохие мысли, захлопотала Лукерья.
Брат проснулся, зевнул. Сонно огляделся по сторонам:
– А почему мы здесь? А Петрушка где?
Лукерья опять содрогнулась.
– Убежал он.
– Убежал?..
– Ускакал. Зайчиком-попрыгайчиком. Больше не увидим. Все, вставай.
Лукерья горячо надеялась, что они и вправду больше не увидят юродивого, в которого точно вселился какой бес. Ведь нутряное чутье подсказывало: Лукерья видела вовсе не обычный голод. Не безумие, что поглотило разум тех, кто воровал сельских умерших, а нечто куда худшее и опасное.
Словно Петрушка, отведав мяса умершей знахарки – или все-таки ведьмы? – обратился не просто в людоеда, а в самую настоящую нечисть…
Подкрепившись подножным кормом, они вновь пустились в путь. А около полудня, когда хворое осеннее солнце стояло в зените, вышли к дороге – и наткнулись на мертвецов.
Матвей всхлипнул, что было сил сжав Лукерьины пальцы.
– Стой здесь. Не смотри туда, – сглотнув, наказала ему старшая сестра и, кое-как отцепив от себя ладошку брата, медленно пошла к обочине, где лежали тела.
Их было трое: мужик, баба и годовалое дитя, похожее на них лицом. Незнакомые Лукерье, они, очевидно, сбежали из какого-то соседнего села в поисках лучшей жизни. Да только дойти, куда хотели, не успели.
