– Ваши билеты в полном порядке, но поезда сегодня вечером не будет. – Смотритель развел руками с подобающим скорбным видом. – Поезд отправится утром, ждать не так уж и долго.
– Недолго. Что ж… Где тут можно переночевать?
– Вы имеете в виду гостиницу? Могу порекомендовать вам…
– Нет, спасибо. Я имею в виду комнату ожидания. Мне бы не хотелось покидать станцию.
Когда-нибудь она прогуляется по Больцано, но не сейчас, решила Нина. Сейчас воспоминания о Виа-Резия были слишком свежи – те дни в пересыльном лагере еще снились ей в кошмарах.
– Хорошо. Комната ожидания у нас открыта для пассажиров всю ночь, сторож всегда поблизости. Добро пожаловать.
Они со Стеллой без труда отыскали комнату ожидания, устроились на сиденьях в дальнем углу небольшого помещения, и Нина заглянула в свою сумку проверить, не осталось ли у них еды на ужин. В этом плане удача ее не покинула – на дне завалялись пара увядших, но не подгнивших яблок, крохотный кусочек сыра в вощеной бумаге и черствый-пречерствый ломоть ржаного хлеба, от которого Стелла отказалась утром. Однако они обе проголодались, до дома был еще целый день пути, а может, и больше, поэтому яблоки с сыром Нина приберегла для девочки, а сама решила, что постарается разжевать и проглотить ржаной сухарь, который неприятно напоминал о тех отбросах, что в лагере назывались пищей.
Нина ужасно устала – в поезде из Праги в Мюнхен она совсем не спала, а потом ей удалось лишь немного подремать у Стеллы на плече в другом поезде и в автобусе. Она устала, но сейчас нетерпение не давало ей заснуть, а стрелки часов еще не доползли и до половины восьмого.
Хорошо бы нашлось что-нибудь почитать – она не привередливая, сгодится и выброшенная газета.
– Пойду пройдусь, – сказала Нина девочке. – Я недалеко.
– Хорошо, – отозвалась та. – А я постараюсь поспать немного.
Станционные уборщики, однако, знали свое дело – Нина два раза обошла кассовый зал, заглянула под все скамейки, даже посмотрела в урны, но не нашла и обрывка какого-нибудь листочка с напечатанным текстом.
Впрочем, не совсем так. В этом кассовом зале, как и во всех других, где Нина со Стеллой побывали за последние несколько дней, была большая доска объявлений на стене, где обычно вывешивают расписание поездов, объявления и рекламные листовки. Как и на других станциях, сейчас доска в кассовом зале Больцано была обклеена листами бумаги – одни уже пожелтели, другие были совсем свежие, – на каждом из которых значилось чье-нибудь имя, а под ним шла просьба о помощи.
Нина устала, так устала, что пора было вернуться в зал ожидания и попытаться заснуть, но вместо этого она остановилась перед доской.
Нина прочитала все объявления на доске, одно за другим, и не потому, что надеялась найти знакомое имя. Ни одного знакомого имени она не видела на других станциях, через которые они со Стеллой проезжали на пути домой. Но кто-то же должен был их прочитать. Кто-то должен был ненадолго вспомнить об этих погубленных жизнях.
Наконец она отошла от стены, утирая слезы, и собиралась вернуться в комнату ожидания, в тихий уголок, к своей скудной еде. Но вдруг замерла. У нее перехватило дыхание – на станцию только что вошел человек, и по какой-то нелепой причине он показался Нине знакомым.
Мужчина стоял в тени, разглядывая билет в своей поднятой руке. Нина видела, как он покачал головой и шумно вздохнул.
Потом он сделал шаг в сторону – свет упал на его лицо, и у Нины защемило сердце. Она и правда его узнала.
В тот момент она поняла, что радость может быть не менее мучительной, чем скорбь.
– Нико?.. – прошептала Нина едва слышно, а потом, обретя голос, закричала: – Никколо!
