Он замечает ее взгляд и кривит губы, поддергивая рукава теперь уже на обеих руках. Крутит ими пару секунд, давая рассмотреть во всей красе, и отвечает на ее незаданный вопрос:
— Знаешь ли ты, Грейнджер, как любит ваш новый замечательный мир бывших Пожирателей? Знаешь ли ты, заместитель Министра Магии, что нам можно и нельзя? Можно ли, к примеру, занимать управляющие должности? — он смеется, горечь складками собирается в уголках рта. — Нет, смешной пример, давай лучше так: можно ли нам получить квалифицированную медицинскую помощь? Или хотя бы у какой-нибудь медведьмы взять рецепт для получения зелья? Особенно если мы сами «практикуем темную магию и потом идем у честных людей помощи просить»?
Гермиона стискивает кулаки — руки дрожат, в комнате почему-то слишком холодно — и взгляд не может отвести от его сцепленных в замок пальцев. Он наклоняется вперед, упирается в колени локтями и качает головой.
— Они оставили мне наследство. После смерти отца у меня остался особняк в Англии, поместье во Франции, счет в Гринготтс… Но у меня нет палочки, Грейнджер, я беззащитен даже перед вчерашними школьниками. Которые откуда-то вычитывают заклинания моего крестного.
Она сжимает губы в тонкую нитку и говорит четко, бросая ему в лицо каждое слово:
— Ты сам виноват. В каждом своем поступке, в каждом шраме. Ты. Виноват. Сам.
Пальцы цепляются за запястье, ладонь накрывает уродливое «грязнокровка» на предплечье. Гермиона отворачивается и крепко стискивает настойку бадьяна.
— Убирайся, Малфой. Один раз ты нашел здесь помощь, второй раз приходить не смей!
Он молчит. Поднимается легко, берет в руки плащ и подходит так близко, что дыхание касается ее волос.
— Спасибо.
— Мы всегда праздновали самайн семь дней: три дня до и три дня после, — Малфой задумчиво качает бокал в ладонях. Вино окрашивает грани в темно-красный. — А в саму ночь Беллатрикс порывалась разжечь костер на месте любимой беседки матери. Отец грозился, что в таком случае она непременно отправиться передавать привет нашим родственникам напрямую, без костров и заклинаний.
Гермиона фыркает и делает еще один глоток. В голове уже немного шумит.
— Мне сложно это представить. Беллатрикс, которую я знала, угрозы твоего отца не остановили бы.
Он усмехается, ставит бокал на журнальный столик и откидывается на спинку дивана.
— Мы не монстры, Грейнджер. Мы были обычной семьей. Отец учил меня кататься на лошадях, мать занималась со мной французским и латынью. Летом мы ездили к морю, зимой, во время каникул, отправлялись в горы. В основном, в Швейцарию, там у отца… было, где остановиться.
— Я нигде не была.
Он кривит губы, неровный свет свечи бросает жуткие тени на его лицо.
— Я не устану повторять, что Уизли — просто идиот.
Гермиона вздрагивает от злобной насмешки в его голосе. Она тянется отставить бокал, но он перехватывает ее на середине движения. Пальцы скользят по тонкой ножке, накрывают ее ладонь, и она отдергивает руку, будто обжёгшись. Он лишь пожимает плечами и ставит бокал рядом со своим.
Гермиона смотрит на светлые волосы, отливающие золотом в сумерках гостиной, на блики на бледной тонкой коже. И почему она никак не включит лампы, почему не произнесет одно лишь заклинание? Но ведь самайн продолжается, а она сама поставила это условие — никакой магии…
— Почему ты здесь?
Он оборачивается и долго смотрит на нее. Она не понимает, что отражается в его глазах — слишком мало света.
— Это ты мне скажи, Грейнджер. Вчера ты сказала мне больше не появляться, а сегодня распахнула дверь и поишь вином.
Она чувствует, как щеки заливает румянец, но упрямо вскидывает голову.
— Сегодня второй день. Я думала, Рон придет раньше, и поэтому приготовила ужин, — она замолкает, все еще злясь от мысли, что муж променял ее на ночное дежурство. Опять. — Это не для тебя.
— Да куда уж мне, — он хмыкает и качает головой в знак согласия.
Она вскидывается вся резко, реагируя даже не на насмешку, на
— Грейнджер, а Грейнджер, почему ты не сменила фамилию?
Она вскакивает на ноги, тянется за палочкой. И вспоминает, что оставила ее на втором этаже. К ней Малфой пришел, а она оставила палочку!
— Уходи!
Он опускает голову и тихо смеется. Гермиона застывает.
— Да ладно тебе, Грейнджер, ставлю галлеон на то, что готовила не ты.
Вальяжно раскидывает руки на спинке дивана, закидывает ногу на ногу и самодовольно усмехается. Породистый, чистокровный... обожравшийся сметаны кот!
Гермиона поджимает губы, вздергивает подбородок и цедит презрительно:
— Вот, значит, каково оно, благородное воспитание Малфоев? В доме хозяйки оскорблять ее честь недостойными выдумками?!
Малфой замирает и бросает на нее настороженный взгляд, недоуменно хмурится на вино, нетронутые фрукты и пасту и вновь возвращается к ней.
— Что из этого ты смогла приготовить самостоятельно? Фрукты?
