Гермиона не успевает придумать ответ. Она лишь пожимает плечами и пытается спрятать улыбку, потому что нервный Малфой — невозможно забавный, а крепкое вино ничуть не помогает его ненавидеть. Но он, видимо, что-то определяет для себя сам. Мгновение спустя его глаза вдруг расширяются, рот в неверии распахивается, и он тычет пальцем в фигурно нарезанное яблоко.
— Ты же не транфигурировала это все? Грейнджер, не говори мне, что это грязные носки Уизли! В тебе не может быть столько подлости! Ты же чертова гриффиндорка в конце концов!
Она смеется неприлично громко. Смаргивает выступившие слезы, вновь видит возмущенный румянец на бледном лице и хохочет так, что начинает сводить живот. Малфой кривит губы, уже тянется рукой к палочке, но движение обрывается на середине, а потом он резко оказывается как-то слишком близко. Гермиона не успевает. Смех застывает в груди, и что-то темное взбрызгивается в кровь. Густое, горячее…
Раз. Его дыхание касается шеи.
Два. Руки ложатся на её талию.
Три. Она закрывает глаза.
И вздрагивает, когда тонкие пальцы пробегаются по её ребрам. Она морщит нос, упирается в его грудь руками, но он продолжает методично находить ее слабые места, и Гермиона сдается.
Её смех звенит в теплой тишине, разгоняет подобравшуюся к сердцу тьму по дальним углам, а Малфой, будь он неладен, все продолжает и продолжает ее щекотать. Свечка на низком столике смеется вместе с ней, танцует огонек на фитиле, а Гермиона стонет от смеха и ослабевшими руками хватается за белую рубашку Драко. Он смеется вместе с ней, выкрикивает что-то о том, что должен отомстить за нанесенное оскорбление, и в серебристых глазах его танцуют золотые смешинки.
Когда она, уставшая, сорвавшая голос, растрепанная, приваливается к его боку, он лишь фыркает тихо и обнимает ее за плечи.
— Зачем ты приходишь?
— Не задавай глупых вопросов, Грейнджер, над тобой тыквы в окне смеются.
Её не устраивает то, как он уходит от ответа, но она молчит и слушает почти незаметное биение его сердца.
О Роне она не вспоминает ни разу за целый вечер.
— Почему Министерство, Грейнджер? — Драко хмурится. — То есть я понимаю, все эти Г.А.В.Н.Э. и прочая ерунда наложили на тебя отпечаток, но почему именно Министерство?
Он складывает руки на груди и задирает голову, рассматривая ее со своего места. Она лишь пожимает плечами и продолжает чистить апельсин. Он вновь елозит по дивану, пытаясь удобнее устроиться на жесткой обивке.
— Министерство не такой уж и плохой вариант.
— Да, конечно, особенно для тебя.
Сарказм в его голосе заставляет ее улыбнуться.
— Что тебе не нравится, Малфой?
Он машет рукой, мычит что-то неопределенное и безвольно свешивает руку с дивана. Гермиона смеется тихо, поднимается с кресла и толкает его ноги, устраиваясь с краю. Апельсин вкусно пахнет солнцем в её руках.
— В вашем чокнутом трио ты вроде как единственная работала головой, разве нет?
Она протягивает ему дольку, и он прихватывает ее пальцы губами в ответ.
— Я и сейчас все еще работаю головой, Малфой.
Он хмыкает недоверчиво и мотает головой по дивану, путая волосы.
— Нет, Грейнджер, сейчас ты в лучшем случае работаешь самопишущим пером, — он протягивает ей руку, и она подает свою, чтобы через мгновение мягко упасть прямо на него. Он задушено хрипит, кривляясь, и она с улыбкой шлепает его по груди.
— Чего ради мне слушать тебя?
— Эй, жертва бюрократии, я пытаюсь спасти тебе жизнь!
Он смеется. Гермиона внимательно слушает, но не слышит. Его дыхание не сбивается, и стук сердца едва можно разобрать. Она медленно расстегивает пуговицы одну за другой и проводит ладонью по бугристым шрамам.
Малфой вздыхает — она слышит — но его грудь почти не поднимается.
— Самайн — время отдавать долги, Грейнджер.
— Если бы я не зажигала свечи, ты бы не пришел?
Он усмехается, пожимает плечами.
— Помотался бы сколько-то по тьме, но все равно бы вышел. Разница только во времени — один день, три дня...
Гермиона задумчиво выводит руны на его коже. Они вспыхивают под ее пальцами, а Драко фыркает как от щекотки.
— Что же ты так до меня донести пытаешься?
Её вопрос риторический, она знает, что он не ответит. Просто не сможет, она ведь должна сама разобраться.
Но он отвечает.
— Понятия не имею. Ты вроде успешная, молодая, красивая. Дом, деньги, муж — все есть. Ты делаешь магический мир лучше.
Она закрывает глаза, глубоко вздыхает и бормочет куда-то ему в шею:
— Духи на самайн не приходят просто так.
Он зарывается пальцами в её волосы, шепчет в самые губы:
— Может быть.
И целует.
У нее никогда не было других мужчин, кроме Рона. Она сама познавала свое тело, сама объясняла ему, как ей больше нравится, сама подводила себя к грани.
Она не знала, что бывает по-другому. Что чужие губы могут подчинять, выпивать до дна и возвращать к жизни. Что руки способны так крепко держать, сжимать с такой силой, что можно только отдаться. И принять взамен.
Драко объяснил. Показал, что бывает, если целовать сгиб локтя и внутреннюю часть бедра. Научил её тело реагировать на ласки шеи, груди и живота.
