— Ну, зачем так прямолинейно? — Она, наконец, привела парик в соответствие со своим вкусом, и на ее голове выросла неимоверно высокая копна ярко-желтых волос. Казалось, сделай женщина неосторожное движение, и все, уложенное с таким старанием, свалится на пол. Муж раздраженно спросил:
— Послушай, зачем ты это воронье гнездо на голову пристраиваешь?
— Не свои же седые лохмы напоказ выставлять… Слушай, — перевела она вдруг разговор на другие рельсы, — слушай, деньги кончились.
— Как это — кончились?.. Так ведь я… Я же совсем недавно принес сто рублей.
— Ну, принес, — с вызовом произнесла жена и так устроилась на табуретке, что стала похожа на большую рассерженную кошку: дотронься, и бросится в драку, поцарапает без сожаления. — Принес, правильно, принес сто рублей, это тоже верно, но их уже нет, все истратили.
— А ты что — не получала?
— Как не получала — получала, — подчеркнуто спокойно подтвердила жена. — Все ушли — и твои, и мои. Деньги, сам знаешь, как вода.
— Да-а… — огорченно протянул Михаил Александрович, потирая вдруг занемевшую переносицу.
Он, честно говоря, не очень любил разговоры о деньгах. Получив зарплату, старался тут же принести домой, ну, разве иногда, без совета с супругой, тратился на хорошую, очень нужную ему книгу. Большего он себе никогда не позволял.
Так уж повелось с первого дня их совместной жизни, что всеми делами — и денежными, и хозяйственными — ведала жена: была бухгалтером, кассиром, ревизором и покупателем, а он состоял при этом в качестве стороннего наблюдателя с которым никогда не советовались, что и когда купить.
— Да-а… — Михаил Александрович огорченно поскреб затылок. — Что будем делать-то? До получки еще далеко — не перебьемся.
— Вот именно, далеко, это ты правильно заметил, не перебьемся, и это тоже верно, — съехидничала жена и опять широко открытыми глазами уставилась на мужа. — Не пойму, Михаил, чего ты ломаешься? — Глаза ее под нахмуренными бровями явственно отразили холодный блеск хрусталя. — Ведь предлагали тебе совместительство в ПТУ? Предлагали, сам, помнится, говорил.
— Предлагали-говорил, — тоже с вызовом передразнил жену Михаил Александрович. — Еще и сейчас держат место, ждут моего согласия. Прямо не знаю, что и делать.
— Так почему же ты не идешь? — Людмила Семеновна затрясла руками перед носом мужа. — Почему не идешь, тебя я спрашиваю?!
Супруг прижал к столешнице нервные кисти своей половины, сказал с тоской и болью:
— Да пойми ты, не могу. Не могу! Говорили же с тобой на эту тему.
— А ты через не могу! — Жена засунула руки в карманы халата, строго и вопрошающе глядела на мужа. — А ты перепрыгни через это самое не могу. Наберись мужества и сил и перепрыгни…
— Перепрыгни, перепрыгни… Когда же ты, в конце-то концов, поймешь, что это не упрямство и не прихоть. Мне на своих в школе еле-еле сил хватает, а ты — совместительство. Не могу, пойми ты, не могу!..
Михаил Александрович вновь шагнул к окну. На востоке, за тонкими голыми ветками парковых деревьев, мягко разливалась заря. Сразу над ней небо было светлым, а выше еще стояли негустые сумерки. Но уже по всему чувствовалось, что день обещал быть солнечным и приятным.
Учитель вздохнул тяжело, сожалея о том, что после таких вот разговоров не порадуешься ни хорошему утру, ни светлому дню, ни красному солнышку. Искренне желая, чтобы жена побыстрее ушла из кухни, исчезла из квартиры, из дома, испарилась, как туман, он сказал:
— Ты на работу не опоздай.
Однако они уже много лет прожили вместе, и он знал, что только стихийное бедствие, мощный ураган, сильнейшее землетрясение, горный обвал или что-нибудь в этом роде могли остановить словоизлияния его спутницы жизни.
— Вот ты, говорят, очень любишь ребят, — упрямо вела она свою партию. — А пэтэушников почему не жалеешь? Тебе, видать, никакого дела нет до того, что они полгода без преподавателя?
— Может, мне продавцом пойти?
В душе Михаила Александровича закипала злоба, не та, которая вдруг приходит и тут же уходит — позлился минуту-другую, и все, отмяк, успокоился, а тяжелая, чугунная злоба. Она давила на затылок, на плечи, прижимала к полу, ощущалась физически.
— Так может, дорогая подруга, присоветуешь мне идти работать в магазин, а?
— Остри, остри, — ощерилась жена. — Плакать горькими слезами надо, а он…
— Водителей автобусов тоже, слышал, не хватает…
— Продолжай, продолжай шутить, — сказала Людмила Семеновна и с глубоким ироническим сожалением взглянула на супруга — так смотрят на горьких пьяниц или ущербных разумом людей, — посмотрела и сказала со вздохом: — Пока ты упражняешься в остроумии, тебя обходят, один за одним обгоняют, как плохого бегуна…
Михаил Александрович зло посмотрел на «пизанскую башню» на голове супруги, крепко сморщился, как будто проглотил маринованную маслину, которая бывает солонее соли, и процедил сквозь зубы: