— Ты же знаешь мои принципы… Родители у меня были простыми учителями. Они всю жизнь трудились, честно работали, но не так уж много имели. Они обходились… Не перебивай, прошу! Они обходились небольшой зарплатой. Я очень горжусь и матерью, и отцом, завидую их честности и бескорыстию. Мне, знаешь, иногда кажется, что моя жизнь — это в некотором роде продолжение их пути…
— Да над тобой смеются! — жена всплеснула руками. — Да-да, смеются! Неужели ты не замечаешь? Давно бы мог получить приличное место, да не в школе, а в институте, так нет же!.. Ну, чего тебе стоит сходить к Сабыркулову? Он бы все устроил. Думаю, он еще не забыл ваши походы в горы? Вы, кажется, остались хорошими товарищами…
— Прошу тебя, перестань!.. Я не могу поступиться своей совестью и просить за себя, не могу, я не так воспитан. Кроме того, я очень люблю школу и не собираюсь ее бросать, даже… Впрочем, перестанем, хватит!..
Людмила Семеновна — себе на уме. Поняв, что ее муж опростал душу, выговорился, промолвила тоном школьницы-первоклашки так, как будто и не было тяжелого и очень неприятного разговора:
— Миша, в наш универмаг поступили оригинальные хрустальные вазы, голубые, в белую, с серебром, полоску. Такие, знаешь, симпатичные…
— Вазы?!. — Михаил Александрович схватился за голову. — У нас их столько, что ставить некуда. Нет, ты определенно помешалась.
Хозяйка продолжила с большим азартом:
— Мне обещали достать, я…
— Но ты же говорила, что у нас кончились деньги. Как же ты купишь?
— Деньги я займу. Разве тебе не хочется сделать мне приятное?
— Поступай, как знаешь…
Михаил Александрович, наконец-то, остался один.
Он поднялся со стула и подошел к окну. На протянутой от окна к балкону веревочке — высохшей змейкой — вьюнки. При порывах ветра змейка упруго касалась стекла, и рождались едва слышные скрипучие звуки.
Будто уставший за лето кузнечик допевал последнюю перед зимой песню. В душе Михаила Александровича эта музыка отозвалась давно и накрепко забытым волнением. В непонятном беспокойстве он пошел в свою комнату, и внутренний голос приказал ему остановиться у книжного шкафа и взглянуть на полку, где лежал старинный альбом с семейными фотографиями.
«Черт его знает — голос предков?..» — неопределенно подумал учитель и быстрым неосторожным движением снял альбом с полки. Две или три книги упали на пол, и в самом уголке он увидел с десяток старых тетрадей. «Боже мой! — грудь Михаила Александровича наполнилась восторгом. — Неужели?.. Да, это он, мой дневник. Мой юношеский дневник…»
Интерес к альбому пропал. Любопытно похмыкивая, учитель не спеша полистал скрепленные пожелтевшими нитками тетради, пригладил, будто по живому, измятые страницы. Ему показалось, что от них пахнуло теплом, как будто под ладонью клубочком свернулось живое существо — непонятно кто, но родное, близкое.
Он читал: «Сегодня был на концерте заводской самодеятельности. Понравилось. Поют прекрасно, красиво пляшут, улыбаются. И зрителям хорошо, такие у всех приятные глаза, особенно у Юли…»
И, взрослый человек, Михаил Александрович почувствовал себя мальчишкой, молодцом-храбрецом. Но немного погодя спустился он на грешную землю, посерьезнел и стал описанные в дневнике события оценивать с позиций своего немолодого уже возраста.
Он думал: «Поют, улыбаются? Хм… Не очень сытно жилось, одевались так себе, а веселились. Ни о зарплатах, ни о должностях не думалось… Вспоминаю, с каким огромным трудом горком комсомола создавал молодежный драматический театр. Все спектакли — полный аншлаг, а как понадобились постоянное помещение да реквизит, тут даже самые солидные организации подняли руки: «Незаконнорожденный — нельзя, не можем помочь!..»
Постой-ка, вот как раз об этом и в дневнике: «Кончились наши хождения по мукам. Наконец, городской отдел культуры взял тетр на свой баланс, выделил деньги на аренду помещения, на строительство Дома молодежи с большим смотровым залом…» — Михаил Александрович недоуменно поднял брови. — Как, разве?.. Да, да, припоминаю, именно так и было, но сколько крови пришлось испортить, сколько времени ухлопать — на ЭВМ не подсчитать!
Может, именно поэтому нервишки у меня шалят, давление высокое?.. Не ходил бы ты, Михаил, во солдаты в молодости, глядишь, имел бы теперь вполне нормальное здоровье. Так нет же — в каждой дырке затычка…» — Учитель, гордясь за того, молодого Михаила, надул одну щеку и пробарабанил пальцами какой-то бравурный мотив: бу-бу-бу!..
Он читал: «Вчера вернулся со слета дружинников. Много нового привез в смысле организации рейдов. По пути заинтересовался работой вагона-ресторана…» Тоже мне, исследователь, фыркнул Михаил Александрович. — «В одном вагоне все: и кухня, и обеденный зал, и буфет, и склад. В меню — суп картофельный, котлеты с вермишелью и компот. Стал возмущаться, а мне говорят: «Снабжают плохо. Готовить, считай, негде — на кухне одному повару не развернуться, а готовим человек на 700—800 каждые сутки».
Это непорядок, надо что-то предпринять…
Михаил Александрович рассыпал задорный смешок: