Лариса Богораз: «Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать. Для меня промолчать – значило присоединиться к одобрению действий, которых я не одобряю. Промолчать – значило для меня солгать. Я не считаю свой образ действий единственно правильным, но для меня это было единственно возможным решением. Для меня мало было знать, что нет моего голоса “за”, – для меня было важно, что не будет моего голоса “против”. Именно митинги, радио, сообщения в прессе о всеобщей поддержке побудили меня сказать: я – против, я – не согласна. Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства, точно так же, как на всех взрослых гражданах нашей страны лежит ответственность за все действия нашего правительства, точно так же, как на весь наш народ ложится ответственность за сталинско-бериевские лагеря, за смертные приговоры, за… <здесь прокурор “напомнил” о недопустимости рассуждать о действиях советского правительства и народа>. <…> У меня было еще одно соображение против того, чтобы пойти на демонстрацию. <…>
Но я решила, в конце концов, что для меня это не вопрос пользы, а вопрос моей личной ответственности»[87].
Павел Литвинов: «Я считаю чрезвычайно важным, чтобы граждане нашей страны были по-настоящему свободны. Это важно еще и потому, что наша страна является самым большим социалистическим государством и – плохо это или хорошо – но все, что в ней происходит, отражается в других социалистических странах. Чем больше свободы будет у нас, тем больше ее будет там, а значит, и во всем мире»[88].
Вадим Делоне: «Я прошу у суда не снисхождения, а сдержанности. Как вы сами сказали, нас судят не за убеждения. Нас судят за публичное выражение своих убеждений и за форму нашего протеста. Я просил бы суд помнить, что, независимо от того, допустили ли мы нарушение закона в нашей форме выражения, мы выражали наши убеждения открыто, откровенно, бескорыстно и с большой верой в нашу правоту»[89].
Владимир Дремлюга: «Всю свою сознательную жизнь я хотел быть гражданином, т. е. человеком, который спокойно и гордо выражает свои мысли. Десять минут я был гражданином. Я знаю, что мой голос прозвучит диссонансом на фоне общего молчания, имя которому – “всенародная поддержка политики партии и правительства”. Я рад, что нашлись люди, которые вместе со мною выразили протест. Если бы их не было, я вышел бы на Красную площадь один»[90].
Константин Бабицкий: «Я прошу вас, граждане судьи, видеть во мне и в моих товарищах не врагов советской власти и социализма, а людей, взгляды которых в чем-то отличаются от общепринятых, но которые не меньше любого другого любят свою родину и свой народ и потому имеют право на уважение и терпимость»[91].
Тональность «последних слов» могла быть разной, иногда довольно резкой. Так, например, у Андрея Амальрика[92] она носит явно обличительный характер: «Судебные преследования людей за высказывания или взгляды напоминают мне средневековье с его “процессами ведьм” и индексами запрещенных книг. Но если средневековую борьбу с еретическими идеями можно было отчасти объяснить религиозным фанатизмом, то все происходящее сейчас – только трусостью режима, который усматривает опасность в распространении всякой мысли, всякой идеи, чуждой бюрократическим верхам. Эти люди понимают, что началу развала любого режима всегда предшествует его идеологическая капитуляция. Но разглагольствуя об идеологической борьбе, они в действительности могут противопоставить идеям только угрозу уголовного преследования. Сознавая свою идейную беспомощность, в страхе цепляются за Уголовный кодекс, тюрьмы, лагеря, психиатрические больницы»[93].
О географических границах и масштабах хождения последних слов в самиздате может свидетельствовать такой факт: к следственному делу инженера объединения «Сельхозтехника» (г. Свердловск) Валерия Кукуя, в качестве вещественных доказательств, были приложены тексты последних слов А. Синявского, Ю. Даниэля, Ю. Галанскова. А. Гинзбурга и других участников «процесса четырех». В. Кукуй был осужден в 1971 г. по ст. 190-1 за перепечатку и распространение литературы, «порочащей советский государственный и общественный строй». К такой литературе было причислено, помимо речей осужденных московских писателей и поэтов, также «Собачье сердце» М. Булгакова[94]. Внешний вид этих приобщенных к делу листочков свидетельствует об условиях «бытования самиздата»: тонкая, просвечивающая бумага (калька или сродни папиросной), наползающие друг на друга строчки, интервал между которыми сведен к минимальному, чтобы больше поместилось на лист.
