Аверьян, позабытый в суете, при свете смолья осматривал дом: прирубы, теремки, дельные избы, крылечки да тесовые переходы придавали ему внушительный вид. Всюду двери, двери… Тяжелые, из дубовых плах в руку толщиной, с коваными петлями, невесть куда ведут. «Не заблудиться бы», — подумал опасливо Аверьян, зайдя в темный закуток. Нащупал кольцо одной из дверей, дернул, просунул голову в раскрывшийся неширокий проем: никого — и вошел в горницу.
В красном углу виднелись образа с мерцающей лампадой, свет ее отблескивал от гладких боков серебряной да оловянной посуды на полках шкафа-поставца. Вдоль стен тянулись лавки с резной опушкой, крытые расшитыми полавочниками. Окна — образчатые, из слюдяных плашек в свинцовых репьях — снаружи прикрыты крепкими ставнями. «Побогаче, нежели в Перми Великой», — заключил Аверьян. Он прислушался: беготня дворни утихла, дом погрузился в сон. Пожалуй, надо и ему устроиться на ночлег, да не тут же, в горнице! Надобно уголок какой ни-то отыскать, чай, немало их в хоромах княжьих. Только вознамерился выйти, как наткнулся на неслышно явившегося холопа, того самого детину, который открывал им ворота.
— Ты, что ль, Аверьян? — осведомился тот и, не дожидаясь ответа, пошагал прочь, бросив на ходу: — Ступай за мною.
Вышли на крыльцо. Холоп вывернул из кованого держака факел, спустился по ступеням, молча прошел вдоль бревенчатой стены и остановился у низкой двери. Откинув подпиравший ее кол, детина кивнул головой:
— Влазь…
Аверьян шагнул в темноту, пахнувшую сыростью и гнилью. Следом втиснулся холоп, осветил смоляным светочем каморку: две лавки вдоль стен да икона в углу — и весь наряд. Меж бревен такой же кованый, как везде, светец. Провожатый, пошарив под лавкой, вставил в него лучину и запалил ее. Подлил из стоявшего на лавке жбана воду в корытце под светцом, чтобы нечаянный уголек не наделал пожару, скучливо посмотрел по сторонам, снял паутину в углу. Пробурчал в бороду:
— Харчиться станешь в поварне, покуда князь чего иного не прикажет. Колода с водою на дворе. Мимо кобеля не ходи: враз портки порвет, он у нас злой…
— Тебя как звать-то, ворчун? — приветливо спросил Аверьян.
— Петрухой кличут, — безучастно сообщил холоп, выходя.
Оставшись один, Аверьян достал из-за пазухи краюху хлеба, пожевал ее, глотнул воды из жбана, после скинул сапоги и растянулся на лавке, задумчиво глядя на огонек лучины, пока она не сгорела. В темноте он вздохнул и, сомкнув веки, привычно мысленно вызвал милый образ Ульяны. С тем и уснул.
Еще затемно наместник приказал разбудить слуг, велел им помыться, сменить исподнее да обрядиться по-праздничному. Из кладовой-повалуши принесли лучшее платье, надеваемое редко, по самым знатным случаям. Ныне как раз такой случай: князь Ковер собирался к государю, и слуги должны господину соответствовать. Оглаживаясь да прихорашиваясь, они долго примеряли ворох рубах с вышитыми воротами, камчатные кафтаны с богатыми кушаками, шапки с куньей опушкой. Аверьяну поднесли пожалованный наместником лазоревый кафтан из мягкого аксамита. Впервые оделся он столь богато, невольно хотелось выпятить грудь да подбочениться.
Наместник залюбовался слугами:
— Соколы! То и мне в честь — вас, эдаких молодцов, подле себя иметь.
Сам Ковер был одет с подобающей случаю пышностью: поверх рубахи, ворот и края которой были расшиты золотом и шелками и унизаны жемчугом, тонкий суконный кафтан; на кафтан накинута ферязь с длинными, суженными к запястью рукавами, с золотыми пуговицами-кляпышами; а поверх ферязи шуба до земли багряно-желтого зорбафу, парчи тяжелой, иноземной, на собольих пупках; из-под шубы выглядывали сапоги — красные, сафьянные, с длинными острыми носками, на высоких каблуках с железными подковками. На обритую голову князя, на круглую шапочку-тафью, скрыв ее, водрузили бархатную мурмолку, собольи отвороты ее спереди пристегнули огромными жемчужными пуговицами.
Князь осмотрел себя в зеркале, довольно хмыкнул. «Как же он на коня-то взлезет?» — с сочувствием подумал Аверьян, принимая завернутых в парчовую пелену соболей. Такой же тюк получил Федор, ревниво косясь на соперника, ставшего неотразимым в богатом платье: и тут обошел его Аверьян! На самом тиуне, неказистом от роду, и лучшие одежи сидели как на медведице сарафан.
— Пора! — князь Иван легко сбежал с крыльца и, к удивлению Аверьяна, ловко взобрался в седло. — С Богом!
Поначалу отправились в ближайшую церковь, отстояли обедню, от души возблагодарив создателя за бережение в пути, и поехали во дворец.
Лошадей оставили далеко у Кремля и пешими, по обычаю, вошли на государев двор через Гербовые ворота с башнею; на вершине той башни красовался герб, знак государства Московского — двуглавый орел, а на стенах — знаки земель, Москве подданных. Аверьян с любопытством огляделся: вот оно как в Кремле-то! Разновеликие и многоцветные дома теснились друг подле друга. Пестроту добавляли несходные крыши — двускатные, епанечные — четырехсторонние, шатровые, бочки с гребнями, маковицы, башенки — и множество резных украшений.
