Говоря с князем, она пристально разглядывала его слугу. Аверьяну стало не по себе от откровенно призывного взгляда васильковых глаз.
— Ну-ну, горячая… — не желая спорить с сестрой, примирительно молвил Ковер.
— Ты, братец, давеча толковал о подарках, кои для меня да мужа моего привез. Сказывал, будто недосуг тебе вручить их?..
— Верно, Настасья, меха собольи привез тебе дивные, да не ведаю, когда снова к вам выберусь. Назавтра обедаю у государя… После по службе к дьякам надобно да на торгу поглядеть мелочь всякую… Пожди малость, освобожусь… Чай, не к спеху соболя-то.
Аверьян подвел князю коня, придержал стремя. Отяжелевший от обильного угощения Ковер кое-как водрузился в седло.
— Ну, сестрица, прощай покуда…
— Ох, братец, так уж мне хочется поглядеть на подарки твои — мочи нету! Ну хоть глазком единым!.. — не отступала княгиня.
— Сказано: недосуг мне. Погоди…
— Чего годить-то? Ты, Ваня, слугу отправь, вот хоть его, — Настасья деланно безразлично кивнула в сторону Аверьяна. — Он и привезет. Чай, мимо не проедет?
— И то верно! — обрадовался князь. — Самому-то мне не подумалось. Аверьян — слуга честный, не уворует. Завтра и пришлю.
— Завтра… — эхом отозвалась княгиня.
Назавтра Аверьян с нехорошим предчувствием отправился выполнять волю князя: повез его сестре обещанные подарки. Поджидавший посланного слугу дворовый сообщил, что княгиня в саду и велела, как прибудут от Ковра, тотчас проводить к ней.
Следуя за дворовым в сад, Аверьян удивился: неужто такие заросли могут быть посереди Москвы? Чаща, да и только! Его проводник шел одному ему ведомой тропинкой. Боясь отстать, Аверьян прибавил шаг и неожиданно выскочил на полянку, где под яблонями с висевшими на них румяными плодами стояли качели.
На доске, спиной к нему, склонив голову, сидела княгиня. Девушки, которых Аверьян уже видел намедни, легонько ее раскачивали. Дворовый поклонился хозяйке, указал на остановившегося в отдалении наместничьего слугу. Настасья живо обернулась, приказала оставить их одних и, как только все исчезли, поманила Аверьяна к себе.
— Подойди, молодец, не робей, — ласково позвала она. — Покажи, что принес. Правду ли молвил братец, будто меха дивные?
Аверьян опустил на землю сверток, что был у него в руках, развязал его и расправил на полотнище соболиные шкурки. Настасья восхищенно замерла, выдохнув:
— Не соврал братец… — погладив мех рукой, поднесла шкурку к щеке, потерлась и зажмурилась счастливо, — и впрямь дивные!
Аверьян, отведя глаза, проговорил:
— Такие же князь государю в подарок снес.
— Государю? — засмеялась княгиня. — А и то, чем мы хуже государей?! — и, накинув на шею Аверьяна соболя, легко потянула к себе.
По спине Аверьяна пробежал холодок: близко-близко лицо княгини, ныне не накрашенное, да пуще прежнего алое. Обожгло жарким дыханием.
— Чем мы хуже?.. — отринулась от него Настасья и приказала: — Качай меня, молодец! Пуще!.. Пуще!.. Нет, постой… не желаю качаться… голова кругом… — она взяла Аверьяна за руку, заглянула ему в глаза. — Омут бездонный, омут черный… Манит утопиться в нем… Руки… сильные… горячие… Небось охватишь — не устоять пред тобою?.. А уста твои… сочные… сладкие…
Аверьян, забывший женскую ласку за год воздержания, не смог — и не хотел — противиться княгине. Плохо соображая, он повалил ее на мягкую траву, в опавшие листья, и уже не помнил себя…
— А волосы твои травою пахнут, горькой травою — полынью… — услышал Аверьян откуда-то издалека.
Настасья гладила его по голове, задумчиво накручивая на палец смоляные кудри. Он лежал, блаженно улыбаясь, глядя на облака, величаво плывущие в высоком небе, и не мог понять, на каком он свете да и наяву ли все произошло.
— Не уезжай с братом, останься, — попросила княгиня, — я с ним сговорюсь… Мужу моему служить станешь. Не уезжай, люб ты мне… Ох, как люб!.. Только глянула на тебя, а уже полюбила…
Ничего не сказал на такие слова изумленный Аверьян, поклонился молча да поспешно ушел. Вот Москва! Как здесь все скоро-то! Два дня, как приехал, а уж и государя повидал, и с княгинею слюбился. Ох, узнает князь Иван — не сносить головы! Но хороша княгиня! Хороша! Есть за что муку потерпеть…
Задумавшись, Аверьян ослабил повод и вольно пустил коня. Копыта мерно постукивали по деревянной мостовой — стесанным сверху, уложенным рядами бревнам — и не мешали предаваться мечтаниям. Но вот конь свернул на оживленную улицу, и замелькало, зарябило перед глазами. Где уж тут думать! Аверьяну не впервые бывать в Москве, захаживал в стольный град и прежде, со скоморохами. И каждый раз его поражали величина города — за день не объедешь — и множество людей. Конные да пешие снуют туда-сюда, и у каждого свое дело. Как они не устают в толчее этакой?
