— Что ты, Ульянушка, окстись! — перекрестилась повитуха. — Нешто можно так-то сказывать, смерть кликать? Никак, сон страшный привиделся? Так то всего лишь сон: тьфу! — и нету его. Поживешь ты еще, Ульянушка, сыночка вырастишь да иных детушек своих, кого Бог даст… И все-то у тебя ладным-ладно будет.
Ульяна не слышала повитухи:
— Аверьян мне привиделся…
Акулина осеклась:
— Аверьян?..
— …Зовет меня, манит. И я вроде к нему бегу… такая радостная, веселая!..
— К дождю покойник снится, — перебила Акулина, притворно зевнув. — Знать, ненастье будет?
— Не-ет, — заупрямилась Ульяна, — помру, коль зовет… Любил он меня, чрез то и смерть принял.
— Коли любил — зла не сотворит. Не виновать себя, милая. Не было у Аверьяна ни дома, ни добра — только и всего, что в заплечной суме. Пропала б ты с ним… Ушел он из Усолья — и ладно. А коли волки задрали, так то судьба его. Да и волки ли?.. Охотники, Андрей Сыч с товарищами, которы суму-то Аверьянову нашли, сказывали, будто никаких следов не осталось. Чудные, мол, волки-то… Незнамо где лежат Аверьяновы косточки, упокой, Господь, его душу, — повитуха перекрестилась и добавила: — Знать, не звал он тебя, а прощался. Забудь уж его, Аверьяна-то. Слышь? Мужняя жена, Никитина, вон — сынок у вас…
— Не могу забыть, Акулина… Рада бы — не могу! Из головы выкинула, а из сердца нейдет! Тут вот он у меня… Уж сколь времени прошло, а не забыть! — Ульяна всплеснула руками и застонала, то ли от боли, то ли от отчаяния.
Появились они в Усолье одновременно, в весеннее половодье, будто талой водой принесло: Аверьян с пустой сумой за плечами да Никита с денежным мешком за пазухой. Каждый, по давно заведенному обычаю, получил прозвище Приходец, каждый занялся своим делом.
Аверьян плясал, пел необыкновенным голосом незнаемые здесь песни, был заводилой на гуляньях. Девицы млели от его голоса, мужики заслушивались байками о дальних землях, о нравах людских, бабы с детишками сказками его забавлялись. Всем по сердцу пришелся Аверьян, питаясь милостью привечавших его усольцев да пользуясь благосклонностью местных девок и вдов.
Родители берегли своих дочерей, зорко присматривали за ними и облегченно вздохнули, когда Аверьян выбрал Ульяну. И она, как только углядела его в кругу парней — веселого, нездешней смуглоты, — лишь об нем мыслила. Как тряхнет он смоляными кудрями да глянет ласково черными очами — так займется сердце, и застучит, и ровно из груди рвется ему навстречу. Ночью, тайком сговорившись, Ульяна к нему бегала, и не было силы, которая могла бы разлучить их.
Поначалу усольцы думали: не останется Аверьян в их слободе, далее куда поспешит. Мужик — перекати-поле, на одном месте не удержишь. А вот поди ж ты: прогуляв лето, осенью на соляной промысел нанялся, осесть решил. Судачили усольцы: никак молодец жениться замыслил. И, конечно, на Ульяне — на ком же еще?
Тем временем Никита купил две варницы, построил третью и сразу стал женихом завидным. Срубил дом — не избу, а целый терем: с окнами, не волоковыми — косящатыми, с богатыми резными наличниками, с крытыми тесовыми переходами да высоким крыльцом. Были там поварня и мыльня, во дворе погреба, хлевы да конюшня. Домов таких в Усолье отродясь не ставили, опасались: налетит ворог, пожжет слободу — пойдет все прахом. Чай, не Москва — окраина Руси, не до роскоши.
— Боярином жить замыслил, Никита Кузьмич? В этаких хоромах небось и наместник не живал, — завистливо укоряли его соседи.
— Однова живем, — отзывался Никита и принялся высматривать себе невесту. Да скоро и посватался к Ульяне.
Отец ее, не веря в этакое счастье, поспешно согласился. И, не успела Ульяна опомниться, ударили по рукам да назначили сговор. Девица воспротивилась было, уговаривая отца отдать ее за Аверьяна: мол, любит его без памяти, за иного не пойдет.
— Аверьян сватов не присылал, не просил тебя за себя. Да ежели попросит — не отдам! — ответил отец, кипятясь. — Ишь, отдать за него! Он гол что сокол, за душою одне песни да сказки. Ты Бога должна молить за Никиту! Какой хозяин! Боярыней станешь жить в его терему.
— Не желаю боярыней! Не хочу за постылого! — стояла на своем Ульяна, просила слезно: — Не неволь ты меня, батюшка!
— Ульянушка, сердце смири, — уговаривал отец. — Сама посуди: тебе, сироте, этакое богатство в руки как по маслу идет! Сызмала впроголодь живешь, в курной избе — невелика радость-то… Неужто и деткам своим того желаешь? Я стар, хвор, не задержусь на белом свете. Вовсе одна останешься, о ту пору всяк обидит. Пропадешь! Уродилась ты в мать-покойницу пригожею, чрез то Никита ума лишился: берет тебя без приданого да со мною вместе. Грех отказываться!
— Не по сердцу он мне, — твердила Ульяна.
— Смирись, все одно приневолю! — отрезал отец.
