— Живой?
— Дышит, сердешный…
Позднее Никита узнал, что нашли его соседи-солевары. Недоеная корова громко мычала, кур никто не загонял — заподозрили неладное. Пришли, а тут — вот оно какое дело. Соседи решили, будто разбойники залезли ограбить дом, а бывших в нем о ту пору Ивана с Ольгой убили. Да поживиться, видать, не успели: неожиданно воротился Никита. Знать, схватился он с разбойниками не на жизнь, а на смерть, добро свое отстоял, а жену да брата не смог.
Никита спорить не стал, подумав, что все к лучшему, но жить ни в той избе, ни в Соли Вычегодской больше не смог. Продал дом с хозяйством, варницы — свою да братову, барахлишко, забрал накопленное добро да подался куда подальше от Вычегды. Поначалу хотел в Устюге осесть, да встретил там мужичка одного: тот, сведав, что Никита солеварением промышлял, посоветовал ему в Усолье Камское пробираться. Там, мол, и рассолы побогаче, и солевары не шибко сильные, среди них запросто можно первым стать. Никита так и сделал — и не прогадал…
Сколько же лет минуло? Почитай, грядущей весной десять станет. В Усолье — почет да уважение ему, женился на первой красавице. Ульяна в его сердце да разуме Ольгу затмила… Детишки растут. Новая жизнь лучше прежней стала.
Давно Никита не вспоминал того душегубства, а ныне снова встало все перед глазами, ровно вчера случилось. Никак предупреждение ему: держи, мол, себя в узде.
Господи, смири! Не дай Ульяну загубить и ей не дозволь во грех впасть!.. Да полно, неужто у него рука поднимется на жену?! Любит Ульяну всем сердцем, без нее жизни уж не будет… С Ольгою его брат Иван сосватал, не больно-то у Никиты к ней сердце лежало. С Ульяною все по-другому: только представишь, будто нету ее, — душа сжимается, дыхание останавливается… Нет, никогда он Ульяну не тронет! А вот Аверьяна, ежели появится… Никита сильно втянул в себя воздух и пошел топить мыльню.
Ульяна, тревожно обдумывая беспричинную ярость мужа, размышляла:
— Нешто Марьяну спросить, дома ли Акулина, да тотчас и сходить…Травы возьму для Никитова спокою, заодно обо всем поведаю: она, чай, разберется?..
Ульяна спустилась в клеть, куда со двора незадолго до нее забежали дети. Они сидели кругом стола, заваленного хворостом, и забавлялись тем, что превращали его в животных, обламывая ненужные сучья и веточки. Они весело кричали наперебой:
— Вот свинка!.. Глядите!
— А вот — рога коровьи!
— А у меня конь!
— Чего же он о трех ногах-то?
— А у твоей свиньи рыльца нету!
— Марьяна, — позвала девочку Ульяна. — Матушка твоя дома ли? Никуда не сбиралась?
— Не-е, тетка Ульяна! Матушки вовсе нету… Я ныне сама убиралась! Даже козу доила! — с гордостью похвасталась Марьянка. — А батюшка в корчме…
— Где же Акулина-то? — удивилась Ульяна.
— Ее дядька увез! В Чердынь!
— Какой дядька?
— Черный… с ножом. Дядька тот добрый! Он мне опосля пряник привезет. Да матушку, сказывал, возвернет.
— И когда ж возвернет?
— Про то не сказывал!.. Скоро, знать?
— Ну-ну, забавляйтесь…
Узнав, что повитуха, по всему, отправилась по своему ремеслу, Ульяна решила повременить с травкой для Никиты. Когда Акулина воротится, о ту пору и траву возьмет, и расспросит ее про Чердынь: любопытно ведь, как там люди живут. Сказывают, большой город поставили, укрепили шибко. Прежде-то так себе, невелик посад был, а ныне князь-наместник там обосновался. Вот бы поглядеть на его хоромы!.. Надо же, и оттуда за Акулиною присылать стали! Добрая слава, знать, вперед человека бежит. Скорей бы свидеться с нею: страсть охота порасспросить!
Прожив в Чердыни две седмицы, Акулина хоть и не поставила княгиню на ноги, но выходила ее своими снадобьями. Если бы не слабость, не позволявшая Анне Федоровне вставать, то можно было бы сказать, что та полностью оправилась. Не видя более в себе надобности, Акулина обратилась к наместнику:
— Все, князь. Пора мне возвращаться в Усолье.
— Повремени! — попросил Ковер. — Княгиня-то еще слаба… Ей твоя помощь надобна.
— Теперича уж без меня обойдется, — заверила его повитуха. — Я травы оставлю, слугам твоим скажу, как заваривать. Их пить будет — силы прибавятся. А в Усолье меня, я чай, бабы ждут не дождутся. Им-то, окромя меня, никто не пособит. Так что, князь, давай прощаться! — заявила она непререкаемо.
— Что ж, Акулина, неволить тебя не стану, — согласился Ковер. — Коли надобно, поезжай. Поклон тебе от меня великий, и спаси тебя Господь за Анну, за сына нашего да за меня самого. Ты и меня спасла. Не найти мне платы, тебя достойной… Вот, прими!..
Подал князь Акулине золотые серьги с каменьями и два свертка: с сукном аглицким да зорбафом — парчой персидской. Повитуха обомлела: никогда еще плата за ее ремесло не была столь высока.
— Спаси Господь и тебя, князь, — Акулина приняла дары с поклоном, — за высокую цену. Коли надобность во мне случится, зови. Вмиг приеду.
— Да и ты, Акулина, не забывай: коли нужда какая станет, проси, пособлю. Я ведь наместник государев, мне многое подвластно.
На том и расстались. Довольная, Акулина возвращалась в Усолье. Аверьян на сей раз сам ее не повез, отправил слуг. Приобняв повитуху, он сказал на прощание:
