— Ты ведь все разумеешь, Акулина. Душа моя к Ульяне рвется, да у нее своя доля. Ты ей обо мне не сказывай, не тревожь ее.
— Ты, Аверьян, женился бы, нельзя одному-то… — посоветовала ему повитуха.
— Женюсь… Теперь женюсь, — заверил тиун. — Как увидал вашу Марьяну, свою такую же захотел.
— Знать, есть на примете какая девица? — лукаво улыбнулась Акулина.
— Мне все едино, — отмахнулся Аверьян. — Сердце-то мое не со мною… Кого князь сосватает, на той и женюсь.
— Нешто без сердца-то можно?..
— А как же, и без любви люди ладно живут — сама, поди, ведаешь? Ну, прощай, Акулина.
Троекратно поцеловались. Повитуха села в сани, Аверьян заботливо укутал ее тулупом.
— Поезжай с Богом! — пожелал он и строго велел слуге: — Иван, вы в Усолье не задерживайтесь, возвернитесь тотчас. Завтра поутру в Искор с князем поедем.
— Мы скоро! — пообещал тот и лихо взмахнул кнутом. — Н-но-о, милые!..
Легкие сани, отлетами взвихряя снег, быстро понеслись вперед. Верховые стражники поскакали следом.
Ульяна потеряла уже всякое терпение дождаться Акулину, когда заскочившая с мороза Марьянка сообщила радостно:
— Матушка возвернулась! Ровно боярыня, сказывает, в санях расписных ехала. Да с бережатыми! Во как! — щеки девочки горели, глаза сияли. — Сережка! Бежим в снегу купаться! Мишка уж там, Андрюшка с Дашуткою!..
Я ныне бездельная! Матушка сказала, сама управится… Ну, Сережка! Давай скорее!
Малец проворно натянул кожаные портки, подхватил овчинную шубейку, шапку и, сунув ноги в катанки, выскочил за Марьянкой.
Ульяна тоже чуть не бегом поспешила к Акулине. Еще издали, подходя к избе, услышала Фомкины вопли. Тот стоял в открытых настежь сенях, упираясь в дверные косяки, а изнутри его кто-то выпихивал.
Завидев Ульяну, Фомка возопил:
— Убива-а-ают! Ой! О-ой! Акулина, погодь малость! Дай отдышаться… Раскудрит…
Наконец жене удалось вытолкнуть его во двор. Тяжело дыша и отдуваясь, вытирая покрасневшее лицо, Акулина сурово повелела супружнику:
— Иди, Фома, покуда не убила тебя, грех на душу не взяла!
— Акулина, я…
— Ступай! — угрожающе двинулась на него повитуха.
Фомка, оскальзываясь, проворно засеменил по обледенелой тропке.
— Доброго здоровьица, Ульяна! — поклонился он на ходу.
— И ты здравствуй, Фома, — вслед ему ответила Ульяна. — Куда ты его отослала, Акулина?
— В корчму… У-у, шишка поганая! — погрозила вслед супружнику повитуха.
— На что в корчму-то?
— А он, вишь, Семену все стаскал, всю избу опустошил! Мало того, курей да уток снес!
— Ну-у, как же так?! Марьяна у нас бывала, ничего такого не сказывала.
— Марьянка — дите несмышленое. Чего понимает? А оный — ух, ирод! — снова потрясла кулаком Акулина.
— Зачем же ты его в корчму послала? Неужто Семен все отдаст? — усомнилась Ульяна.
— Все не все, а отдаст! Со мною не свяжется. Да нешто Фома столько выпил? Обхитрил его корчмарь! А я ведь ныне могу прикрыть его корчму! Мне наместник давеча сказывал: ежели нужда какая — поможет мне. Я ить живо в Чердынь соберусь, дорога-то проторенная!
Услышав про наместника, Ульяна вспомнила о цели своего прихода и оживилась:
— Вот-вот, скажи-ка ты мне про Чердынь да про то, как ты туда попала.
Акулина загадочно улыбнулась:
— Ну, пошли в избу.
То, что поведала ей повитуха, привело Ульяну в сильнейшее волнение. Из всего рассказа она уяснила только одно: Аверьян жив! Так вот почему Никита злился, выспрашивал непонятное! Он проведал, что был, был Аверьян в Усолье.
— И что же Аверьян? Женился иль все парнем ходит? — с непонятной надеждой спросила она.
Акулина, покривив душой, сказала, будто женился и что про Ульяну будто не спрашивал — забыл, мол, ее. Та с напускным безразличием закивала головой.
— Так ведь и я его забыла… Никита у меня, детки…
— Да-да, детки… Как они, не хворают ли? — Акулина поспешила перевести разговор.
— Бог милует, здоровы. А вот Никита… Злой стал. Раньше-то какой был — добрее его да ласковее не сыщешь. А теперича чуть что — кричит. Не велит мне ничего в избе делать… Сиднем сижу, скукотища! Нет ли, Акулина, травки какой?
— От скукотищи твоей? Нету!
— Что ты! Мне от Никитовой злобы надобно.
— Ну, тут уж сама — заместо травки лаской его бери, — посоветовала повитуха. — Мужик он добрый, ладный, не воротись от него. Люби Никиту своего и об другом не мысли! Другого-то нету никого!
— Да, Акулина, нету… — согласилась Ульяна.
— Ну, а тут, в Усолье нашем, какие вести?
— В Усолье? Да я вестей-то особо не ведаю — на торг да к роднику не хожу. Мне все Иваниха сказывает. Вот сама она хворала — спину потянула, так недвижна лежала. Терентий-скорняк ей вправлял. Ныне ничего, отлежалась… Да у нас на поварню Никита жену Ивана Босова нанял. Иваниха-то, как выздоровела, пришла да оттрепала Пелагею за волосья. Данила еле рознял!.. Никита после разделил ихнюю работу. Еще… Федосей-рыбник потонул…
— Ну? — не поверила Акулина. — Он-то с малых лет на реке.
— Под лед ушел, сказывали, течением его снесло да и приморозило подале. Мужики после лед долбили, вынули. Два дня как схоронили…
Акулина перекрестилась:
— Упокой, Господь, его душу…
— Пядыш в ногу топор вонзил.
— Глубоко ли?
— Не ведаю.
