Примечательно, что одновременно, в последней четверти IX в., наступает перерыв в поступлении арабского серебра, которое почти непрерывным потоком шло через Хазарию с рубежа VIII–IX вв. Эта «блокада» Руси, по мнению В.Я. Петрухина, явилась реакцией хазар на присвоение Олегом дани с северян и радимичей, входивших в зону влияния Хазарского каганата. Поступление монет возобновляется в начале X в., но уже в обход Хазарии, через Волжско-Камскую Болгарию из государства Саманидов в Средней Азии. Тогда же – не ранее первой четверти X в. – первые клады дирхемов появляются в самом Киеве (13, с. 92–93, 132; 21, с. 87).
С конца IX и в X в. Волга становится главным каналом поступления серебра в земли русов, и с этим связана заметная интенсификация жизни на поселениях Ярославского Поволжья (Тимерево, Михайловское, Петровское), в районе озер Неро и Плещеево, в округе Суздаля и Юрьева-Польского, материалы раскопок которых свидетельствуют о росте числа скандинавов в этом регионе. Так, Тимерево превращается в своего рода гигантский торговый зимний лагерь, подобный шведской Бирке (21, с. 68).
Однако несмотря на все экономические выгоды волжского пути, дальнейшая экспансия русов в этом направлении была надежно перекрыта болгарами. Альтернативный маршрут по Днепру и Черному морю имел ряд неудобств, главным из которых были днепровские пороги, что практически уничтожало преимущества транспортировки товаров по воде. Вместе с тем район Среднего Поднепровья обладал плодородной почвой и был достаточно плотно заселен. В этой ситуации, как отмечают С. Франклин и Дж. Шепард, «поворот на юг» и освоение русами Среднего Поднепровья выглядит вполне закономерным (21, с. 87).
На рубеже IX–X вв. археологические материалы фиксируют существенные изменения, происходящие во всем Днепровском регионе. На территории самого Киева с начала X в. начинается активная застройка Подола и освоение этого района в торговых целях. В то же время в районе современного Гнёздова формируется поселение, отождествляемое с древним Смоленском, и начинает функционировать расположенный рядом некрополь, на котором появляются захоронения скандинавов. Присутствие военной элиты документируют также материалы раскопок могильников X в. в Шестовицах под Черниговом и в самом Киеве. Характерной чертой становится распространение камерных погребений – подкурганных захоронений в деревянных срубах, которые предварительно, до возведения насыпи, подвергались сожжению вместе со всем содержимым – покойником и сопровождающим его инвентарем, включая весьма представительный набор оружия. Такие погребения встречаются как в Швеции (главным образом в Бирке, а также в Упланде), так и по всему «Восточному пути». Но особенно много их в Гнёздове и в Среднем Поднепровье, что, по-видимому, указывает на те основные центры, где в X в. обитало большинство русов, и свидетельствует о притягательности и особой роли Днепра в качестве того маршрута, по которому (а не по Волге) проходила теперь скрепляющая ось земель русов (21, с. 105, 122–123, 152).
Материалы могильников дают некоторое представление о масштабах миграции норманнов на восточнославянскую территорию. Так, по данным, приведенным Л.С. Клейном, в Киевском некрополе из этнически определимых захоронений норманнам принадлежит 18–20%. В Гнёздовском могильнике под Смоленском из этнически определимых могил 27% оказались точно славянскими, а 13% скандинавскими. В Ярославском Поволжье в Тимеревском могильнике из этнически определимых погребений X в. 75% принадлежат местному финскому населению, 12% – славянам и 13% – скандинавам. Но уже в начале XI в. доля славян возрастает до 24%, а доля норманнов падает до 3,5%, обозначая тем самым быстрый процесс ославянивания пришельцев (5, с. 230–231).
Вдоль пути «из варяг в греки» в первой половине X в. формируется государственная территория Руси. Ее основу составляли область Среднего Поднепровья (Киев), Верхнее Поднепровье (Смоленск) и Поволховье (Новгород), находившиеся под непосредственной властью киевского княжеского семейства. К этой основе прилегала система зависимых от Руси восточнославянских общностей («Славиний», по терминологии трактата Константина VII), сохранявших свою внутреннюю структуру и собственных князей, но обязанных великому русскому князю, сидевшему в Киеве, данью и союзом (1, с. 61, 73–74).
