С точки зрения А.В. Назаренко, разделы между братьями, являющиеся главной отличительной чертой родового сюзеренитета, нельзя рассматривать ни как симптом нарождающейся феодальной раздробленности, ни как способ централизации государственной власти на том основании, что политическая власть киевского князя над князем-посадником якобы помножалась на власть отцовскую. Такие противоположные точки зрения, пишет он, являются следствием непонимания различия между уделами эпохи родового сюзеренитета и уделами эпохи феодальной раздробленности. Между тем это совершенно разные феномены как по происхождению, так и по государственно-политической сути. Первые – результат неразвитости феодальных отношений, вторые, напротив, – их окончательного развития. Первые вытекают из права всякого наследника на часть наследства, т.е. в данном случае государственной территории, охваченной данями, а вторые (по крайней мере формально-юридически) – не более чем волеизъявления сюзерена. Владимир наделял сыновей не потому, что хотел этим обеспечить централизацию государства, а вынужден был делать это, так как каждый из его взрослых сыновей имел право требовать надела. Процесс феодализации происходил по двум встречным направлениям: путем окняжения территорий и посредством кристаллизации вотчины. Изначально междукняжеские разделы как следствие родового сюзеренитета никак не связаны с созреванием предпосылок феодальной раздробленности. Но в какой-то момент развившаяся снизу феодальная вотчина заставляет князей и на свой удел взглянуть как на вотчину: феодальный экономический партикуляризм выливается в политическое дробление. В Древнерусском государстве такой момент наступает в первой половине XII в., тогда как разделы XI в. и более ранние не стоят в связи с процессом феодализации, являясь лишь следствием действия родового права (11, с. 506–507).
Из источников неясно, претендовал ли Владимир на титул кесаря и получил ли из Константинополя тот венец, который изображался на его монетах, но он носил титул
В «Сказании о Борисе и Глебе» Владимир обозначен и как «самодержец всей Русской земли». Однако при всех своих претензиях на «самодержавие», киевский князь не присоединил к своей титулатуре императорский титул василевса-царя, что действительно могло бы свидетельствовать о настоящих имперских амбициях Владимира. Очевидно, пишет В.Я. Петрухин, на Руси осознавалась юридическая неправомерность претензий на царский титул русских князей, в отличие от болгарского царя Симеона, который имел право претендовать на титул василевса болгар и ромеев, поскольку был не только свойственником византийского императора (как и Владимир), но и царем в пределах самой империи. Русь лежала вне этих пределов – в «Скифии», – и официально претендовать на царский титул ее правители смогли лишь тогда, когда не только Византийское царство ушло в небытие, но и когда «безбожное царство» Орды оказалось под властью московских князей – при Иване Грозном. Кроме того, более древняя «родовая» княжеская традиция вместе с активизирующейся позицией городов (волостей) препятствовали воплощению «имперских» амбиций и византийского образца на Руси (12, с. 174–175).
Нераздельное владение всей землей («всей Русью») целым родом князей – коллективный сюзеренитет, изначальное отсутствие наследственных уделов – отчин (вотчин) приводило, как отмечает В.Я. Петрухин, к неразличению публичного (государственного) и частного права, и сама государственная власть воспринималась как «частное» (семейное, родовое) право. Но именно «родовой сюзеренитет» оказывался той системой власти, которая оставляла городам (в прошлом – племенным волостям) право выбора князя. И начиная с XI в. в летописях все чаще упоминаются горожане – киевляне, новгородцы и др., которые вмешиваются в княжеские усобицы, заявляя на вече о своем предпочтении того или иного князя, не связанного с его местом в родовой иерархии.
