– Да, сестра! Все
Я повторила, что она ошиблась и приняла меня за другую, но мои слова канули в пустоту.
– Как ты двигалась, как танцевала у фигового дерева! Белоснежная красота под светом луны...
Она закрыла глаза, подняла руки в воздух и начала петь:
Она бормотала те же строки снова и снова, пока я не начала испытывать странное волнение. Мелодия казалась знакомой. Не столько как воспоминание, сколько подобно отдаленному зыбкому сну. Первые ноты детской песенки, которую я слышала давным–давно, когда-то кто-то убаюкивал меня ею перед сном, были поразительно похожи на те, что я впервые сыграла на фортепиано.
Я вскочила со скамейки, но она поймала меня за запястье, прерывая песню так же внезапно, как и начала ее.
– Я предупреждала тебя много раз: не приближайся к церкви! Я знала, что они доберутся до тебя у церковного кладбища.
Садовая калитка захлопнулась.
– Ну вот, мама, стоило оставить тебя на пять минут и у тебя уже появился гость.
Мужчина выглядел как вернувшийся с моря рыбак: загорелая кожа, полосатая морская майка, а волосы и нечесаная борода местами выгорели на солнце, а местами были седыми из–за возраста. Он застыл, словно увидел перед собой смерть.
Я пришла ему на помощь:
– Меня зовут Теа. Я пытаюсь отыскать любых родственников, которые могли бы знать бабу Мару и... – По какой-то причине имя Эльзы встало в горле. – И остальную мою семью.
– А, да, я помню тебя – ребенок, который всех доводил до белого каления. Но было это когда, пятнадцать лет назад? Только посмотрите на нее!
Я не знала, что сказать, как начать разговор с родственником, бывшим для меня абсолютно незнакомым. Ему, кажется, было так же неловко. Выражение его лица немного смягчилось, больше не отражая шок, но лишь немного, и незнакомец начал потеть из–за полуденной жары.
– Итак, Теа, рад видеть тебя повзрослевшей. Мы с твоей мамой троюродные брат и сестра, почему я получаюсь... твоим дядей, примерно так?
Пожилая женщина одарила его лучистой улыбкой.
– Говорила я тебе, что наша Эльза вернется?
– Говорила, мама, говорила. – Взглядом он предупреждал меня не произносить ни слова. – Идем. Уже время обеда.
Он завел ее внутрь и через несколько минут вернулся один.
– Она нездорова, выдумывает разное. И когда она это делает, спорить с ней бесполезно. Это ее только выматывают.
– Представляю. – Чего я не могла представить, так это почему она вообще начала выдумывать подобное. – Кстати, я задолжала извинения, сначала следовало позвонить. Все решилось в последнюю минуту.
– Нет ничего плохого в минутных решениях. Ты семья.
Я скользнула на край скамейки, чтобы освободить для него место: для его мускулистого, но уже измотанного тела, а также для невидимого облака из паров машинного масла, что пропитывали воздух вокруг него.
– Родители никогда не упоминали, что у меня здесь есть семья.
– Возможно и к лучшему. – Затем он пояснил. – Меньше семья, меньше головной боли.
– Я хочу эту головную боль. Немного одиноко быть единственным ребенком.
– Единственным ребенком? Это они тебе так сказали?
Ну хоть кто-то произнес это. Я пыталась переварить эту мысль. Но слово "
– У меня была сестра, так ведь? Эльза, девушка, за которую приняла меня ваша мама.
Он опустил взгляд, погружая каблуки глубже в землю.
– Может, мне не стоило говорить тебе этого.
– Нет, я рада, что вы сказали. В любом случае, я уже подозревала это, потому и приехала сюда. Никто не говорит со мной о ней, так что я надеюсь, что вы сможете.
– Я могу рассказать тебе все, что знаю, но, боюсь, что этого мало.
– Много и не нужно.
Он откинулся на спинку скамейки, готовый погрузиться в прошлое.
– Тебе было почти три года. Ты совсем ее не помнишь?
– Только колыбельную, которую она скорее всего пела мне, вот и все.
– Судя по тому, что я помню, ей разрешали проводить с тобой не так много времени. Твои родители беспокоились, что с тобой... что она может навредить тебе. Происходило слишком много разных неурядиц.
– Например, каких?
Внезапно я почувствовала практически иррациональную необходимость знать. Но давить на него было плохой идеей: что если бы он передумал и стал бы молчаливым, как и все прочие? Внизу, в пыли, шеренга муравьев прокладывала свою дорогу по краю его обуви. Наконец он поднял взгляд.
