Точно! Как мне сразу-то это в голову не пришло! Однажды Марфушенька вышла на балкон, хотела воздухом подышать, а этажом ниже курит кто-то. Этим кем-то оказался мужчина лет 38: «Зачесанные назад, вьющиеся светло-русые волосы, брови с изгибом, почти черные, соболиные, нос – чуть похожий на клюв хищной птицы. От него слабо веяло дорогой мужской туалетной водой, а когда он поднял голову и увидел Марфушеньку, проговорил хрипловатым голосом:
– Вы спустились с небес, прекрасное создание?» – Я сосредоточенно барабанила по клавиатуре, потом перечитала.
– Господи! Кого это я описала?! Это ж Кронский! – ужаснулась я вслух, но переделывать ничего не стала (и так времени нет!) и опять забарабанила в творческом экстазе о том, как они сразу понравились друг другу и как через час Марфушенька покинула свою темницу посредством связанных простыней:
«Она висела между четырнадцатым и тринадцатым этажами, мотыляясь в воздухе, подобно осеннему листу, оторвавшемуся от ветки, который зацепился за что-то, замер и снова полетел вниз.
Балконом ниже ее схватили сильные мужские руки. Они стояли лицом к лицу; он так боялся за нее – вдруг простыни окажутся ветхими и девушка сорвется и полетит камнем вниз; она бледная, но счастливая (ни разу за три месяца не была она так счастлива) еще дрожала в его объятьях», – и на этом самом надрывном месте моего романа на всю квартиру раздался душераздирающий звонок в дверь. Я вздрогнула скорее даже не от неожиданности, а от того, что меня грубо вырвали из творческого забытья, другой реальности. Только что я невидимо стояла на балконе рядом с Марфушенькой и ее соседом, от которого слабо веяло дорогой мужской туалетной водой, а меня оттуда выхватили и снова усадили за письменный стол. Вот наглость! Этот кто-то за дверью определенно хамил – он не просто нажал на звонок, а пытался еще изобразить с его помощью речевку: «Спартак – чемпион! Трам-пам-парам-пам-пам!»
– Кто! Кто там! – раздраженно спросила я.
– Это мама твоя! – весело проговорила мамаша и состроила мне козью рожу в глазок. Я открыла дверь, я была поражена, удивлена ее внезапным приездом. Мало того, она прикатила одна, без Рыжика. – Почему ты сначала спрашиваешь «кто там», а потом в глазок смотришь?!
– Сама ведь рассказывала случай из какого-то телевизионного расследования, как девушка в глазок посмотрела, а ей кто-то в глаз выстрелил!
– Ах, да, да, припоминаю! Молодец! Молодец, что мать слушаешь! – искренне порадовалась она и с гордостью заметила: – Наш домик красят в розовый цвет! Ты видела?
– Видела, видела.
– Деньги девать некуда, лучше бы в квартирах капитальный ремонт сделали! – Гордость сменилась недоумением и раздражением.
– А где Рыжик? Ты что, его в деревне оставила, или он сбежал?
– От меня кошки не сбегают, они ко мне прибиваются! – обиделась мамаша, бросила на стул сумку и заметалась по квартире. Шубу скинула мне на кровать, сапоги сняла в кухне, да так их там и оставила, подлетела к зеркалу, поправила прическу... – Не могла к тебе не приехать! Ужасно, ужасно соскучилась! А главное – мне нужно кое-что тебе рассказать! – Глаза ее заблестели, она покраснела, как пятнадцатилетняя девчонка при виде объекта своей любви.
– У тебя опять кто-то появился!
– Не кто-то! Ну подожди! Дай матери после дороги опомниться! У тебя есть чего-нибудь поесть?!
– Сельдерей с соусом.
– Фу, гадость какая! Ты ведь знаешь, я не переношу запаха сельдерея! – И она вскочила с дивана, нашла в столе пачку макарон, и полетело все – кастрюли, ковшики, сковородки. Такое впечатление, что в Буреломах свирепствовал голод и она недели две ничего не ела. – Отвари! – скомандовала мамаша и пошла в ванную мыть руки.
– Так что ты хотела мне рассказать?
– Вот наемся и расскажу! У тебя никакой догадки, честное слово, – мать с дороги, устала, вымоталась вся! А к макаронам что?
– Сельдерей с соусом.
