– Так это герр Гюнтер Корнишнауцер! – поразилась я и осела на табуретку.
– Вот именно! Мой хер Гюнтерхен!
– А что ж он в Германию-то не уехал?
Оказалось, что любовь началась полгода назад, после того как родительница моя пристроила никчемное ведро с круглым дном и рогами (что валялось никому не нужное на тумбочке) в отхожем месте для сжигания уже использованной туалетной бумаги, за что герр Гюнтер на нее страшно обиделся, потому что это оказалось вовсе не ведро, а реликвия, которую он собирался безвозмездно отдать то ли в Алмазный фонд, то ли в Оружейную палату. А именно, это был шлем его предка-тевтонца, который участвовал вместе с остатками разгромленного Ордена меченосцев в захвате Восточного Поморья с Гданьском в 1309 году. Собственно, шлем и явился причиной маминого разрыва с Корнишнауцером. Тот схватил тогда реликвию и бежал из Буреломов, как швед из-под Полтавы.
Однако бежал он не на родину, а решил еще задержаться в России – пристроить шлем в какой-нибудь музей, потому что ни в Алмазном фонде, ни в Оружейной палате дар его не приняли, и герр Корнишнауцер рванул в Псков, потом каким-то ветром занесло его в Сибирь и на Дальний Восток, затем откинуло на Урал, в Пермь; из Перми он отправился в Санкт-Петербург, но реликвия в России оказалась никому не нужна. Из Санкт-Петербурга герр Гюнтер приехал в Москву, перевел дух, а через три дня сел в электричку и вышел на станции Вилки, арендовал лошадь за четыре бутылки водки у какого-то пропойцы (лошадь наверняка не того мужика, а коллективная), и от самых Вилок он скакал к любезной моей мамаше, чтобы предложить ей «свой херц» в придачу с ладонью.
Через день он снова отбыл в Вилки, дабы вернуть лошадь, а к вечеру возвратился на попутке. С того самого дня у мамы с родовитым потомком – медовый месяц.
– Но это еще не все! – воскликнула она после невероятного рассказа своего. – У нас на огороде появился барабашка! – Вслед за этим возгласом последовала совсем уж сверхъестественная и нереальная история.
Якобы кто-то (предположительно домовой или барабашка) ночью, пока они с Гюнтерхеном спят, орудует на участке, но исключительно с благими намерениями. А все началось с можжевелового веника, который родительница моя обнаружила поутру воткнутым в снег, словно букет у самой калитки.
– Да, да! – возбужденно доказывала она, боясь, что я не поверю или снова начну смеяться. – Сначала этот веник, на следующее утро просыпаюсь – все дорожки расчищены вплоть до бани, а снегопад ночью был страшный – такие сугробы намело, что и носа не высунешь с огорода! Потом кто-то три ведра с водой у двери поставил, я чуть было не грохнулась на них! Видно, под утро принес кто-то, потому что вода еще замерзнуть не успела. Но кто? Ума не приложу! – Мама совсем растерялась. – Конечно, барабашка!
– Странно все это, – с сомнением в голосе протянула я.
– Снова думаешь, что я тебя обманываю? Зачем?! Скажи, зачем мне придумывать всякую чепуху? – Действительно, зачем ей придумывать?
– А вы бы проследили! Устроили б засаду, не поспали бы ночку!
– Да пробовали! Один раз до четырех утра не спали – никого. А утром дрова так аккуратненько на лестнице сложены. Вот скажи, кто это может быть? – спросила она и сама уверенно ответила: – Барабашка! – Последняя песчинка упала поверх других в нижний сосуд часов. – Надо Гале Харитоновой позвонить, рассказать, может, она чего умное скажет, может, с ней случалось подобное. – И мамаша метнулась к телефону, перевернула часы, и песок снова медленно потек вниз из узкого горлышка. – Ты себе не можешь представить, Галь! – Мама пересказывала фантастическую историю своей шестидесятилетней подруге Гале Харитоновой с необъятным проблемным бюстом 12-го размера, для которого она собственноручно наловчилась шить лифчики из огромных хлопчатобумажных панам. – Я дождалась своего рыцаря на белом коне! Нет, в полном смысле этого слова! Корнишнауцер заявился намедни в рыцарских доспехах на белом как снег скакуне, – врала она. – Вот так! Ага, Галь! И я про то же: где ж ты раньше был? А как не принять, Галь?! Приняла, конечно, мало к кому в моем возрасте рыцари-то на белых конях прискакивают! Ну, какие у него намерения?! Ясное дело – какие! Сердце с ладонью предложил! В смысле, с рукой! Я еще не решила, – кокетливо проговорила мамаша, – но, наверное, все же пойду за него! А что, Галь, ты вот сама подумай! Плохо, что ль: месяца три у него в замке пожить, три месяца в Буреломах! И я про то же, Галь! И я про то же – хоть мир посмотрю! – Ну и так далее.
