Самое гордое одиночество полностью

– Мое почтение, Машенька! Поздравляю вас с Международным женским днем! – Это был Мнушкин – он звонил мне почти каждый день после того нашего похода в «ресторацию», говорил, что я его муза и что нам необходимо встретиться, снова сходить куда-нибудь, тонко намекал, что как в его, так и в моем возрасте надо уже иметь семью, чтобы дома раздавался детский смех, ну и так далее в таком же духе. А недавно прямо сказал, что я должна, обязана просто стать его женой. Я ответила, что это никак невозможно, потому что, извините, Маркел Маркелович, вы не герой моего романа, но собрат по перу не отступал, он говорил, что все это чепуха: герой, не герой – стерпится, слюбится. Вы обязаны! Вы должны! И точка! Я тогда бросила трубку, но он оказался настойчивым и упрямо продолжал звонить, доказывать, что мы созданы друг для друга, что мы удивительно смотримся вместе, что мы неотразимая пара и что я должна! Просто обязана выйти за него замуж! Я рассердилась (он вывел меня из себя этим своим «должна» и «обязана») и сказала, что никому ничего не должна, а что касается того, что мы неотразимая пара, – пусть чаще смотрится в зеркало, да, так сказала я и бросила трубку. Может, погорячилась, конечно, но он меня вывел из себя. Дня три Мнушкин не проявлял никаких признаков жизни – не звонил, и я подумала было уже, что он обиделся и отстал от меня, но сегодня снова звонит как ни в чем не бывало, к тому же такой повод великолепный подвернулся – поздравить с Восьмым марта. – Хотя я не разделяю этой всеобщей суфражистской радости! – говорил он. – Женщине не пристало быть свободной! Женщина должна быть при муже, сидеть дома, поддерживать, так сказать, огонь в семейном, домашнем очаге. Детей воспитывать и мужа слушаться. А то что ж это такое?! – расходился Мнушкин – по моей шее стекали струи мыльной воды.

– Спасибо вам за поздравление, но я опаздываю, я не могу сейчас с вами разговаривать! – отчаянно сказала я, щурясь – шампунь попал в глаза и безжалостно разъедал их.

– То вы, Маша, торопитесь, то вы заняты! Эдак мы с вами никогда поближе не познакомимся, и придется нам узнавать друг друга после свадьбы! – сморозил он. – Хотя я и на это согласен!

– Да отстаньте вы от меня со своей свадьбой! Найдите себе кого-нибудь другого!

– Позвольте, позвольте! Как это – «другого»? Вы должны выйти за меня! Просто обязаны!

– Маркел Маркелович! – сказала я очень серьезным тоном.

– Да. Я слушаю, я вас очень внимательно слушаю. – И он затаил дыхание, ожидая, что я сейчас скажу: «Я согласна стать вашей женой. Я люблю вас. Я вас всю жизнь ждала! Давайте немедленно встретимся». Не сомневаюсь, что он ждал от меня именно этих слов.

– Идите вы к черту! – крикнула я и, бросив трубку, кинулась в ванную смывать шампунь. «Опять, наверное, погорячилась. Но что он не уймется никак?! Лучше бы занялся писаниной и роман пораньше сдал, а то Любочка в последнее время сама не своя, говорит, что ей не с кем работать – никто ничего делать не хочет. Ей даже редактировать нечего! Нет текстов! А Мнушкин всерьез озаботился личной жизнью! Нет, я ему все правильно сказала!» – так думала я, высушивая волосы феном.

«Надеть шапку или нет? На улице вроде бы солнце! Не буду надевать эту противную шапку! Однако не май месяц. Пожалуй, лучше надеть, да и голову все-таки вымыла... Марток – надевай сто порток! Пар костей не ломит! Надену!» – решила я и положила шапку на видное место.

Время шло и шло, нет, оно летело, как камень, брошенный вниз с высокой отвесной скалы в воду, оно мечтало покончить с этим Международным женским днем и, стремительно приблизившись к вечеру, утонуть в ночи.

«Теперь я понимаю, почему Петрыжкина не расчесала волосы в день выборов Мисс Бесконечности после многолетней завивки – она тоже, наверное, если ее расчесать, похожа на барана – худого, иссушенного солнцем тощего барана, которого я однажды видела на море. Там, на юге, что бараны, что коровы – все какие-то иссушенные. Наверное, от сильной жары у них совершенно нет аппетита. Я сама в жару ем очень мало. Я все думаю о какой-то ерунде. При чем тут бараны? Какие могут быть бараны, когда мне давно следовало бы выйти из дома! Я снова опаздываю!» Я рассердилась, рассердилась на себя, на истощенных баранов с юга, на Мнушкина, вообще, на Восьмое марта и, быстро одевшись, вылетела из дома и увидела одинокую, брошенную люльку, что висела над первым этажом второго подъезда – маляры тоже отмечали Международный женский день.

На улице я пришла в еще большую ярость: повсюду, куда ни глянь, влюбленные парочки – у каждой женщины цветы в руках и улыбка до ушей. У некоторых, конечно, букеты неказистые, уродливые даже, будто их кто-то уже пытался засушить на память, но у меня и такого не было.

Только подойдя к метро, я почувствовала, вернее, ничего не почувствовала у себя на голове – я все-таки забыла надеть шапку – я торопилась, я снова опаздывала и забыла надеть шапку.