«7 августа, воскресенье.
Теперь уже нет никакой надежды на то, что зайдём на острова Тристан-да-Кунья. Наконец-то мы идём на всех парусах, подгоняемые сильными западными ветрами{34}, а накатывающиеся с юга валы вздымают корабль, как пробку, на свои гребни. Мы пережили сильный шторм и довольно бурное волнение, но теперь это всё позади, хотя ещё дует умеренный ветер и нас сопровождают стаи альбатросов, капских буревестников, капских голубков и других птиц. Они будут следовать за нами до самого дальнего Юга.
Уилсон считает, что, так как на сороковых широтах преобладают западные ветры, эти птицы просто описывают вокруг света круг за кругом — через мыс Горн, Новую Зеландию и мыс Доброй Надежды. Нам представилась прекрасная возможность испытать судно в действии, так как мы сначала попали в штиль при качке на зыби до 35°, а затем — в сильный шторм при высокой волне. В обоих случаях оно вело себя хорошо, даже сверх ожиданий, по-моему, лучшего судёнышка не сыскать. В отличие от „Лох-Торридона“, который в непогоду всегда зачерпывал воду, наш корабль сух, как пробка, даже при большом волнении он не наполняется водой. Конечно, всякое деревянное судно уже само по себе обладает определённой плавучестью, и в этом наше не составляет исключения. Исключением являются его общие мореходные качества — а может, и скорость движения, — и с этой точки зрения более надёжного, более крепкого корабля нет и не было на свете. Погода сейчас стоит прохладная, некоторые даже считают её холодной. Я же пока прекрасно обхожусь хлопчатобумажной рубашкой и летними форменными брюками, хотя многие надели уже вещи из шотландской шерсти. Они есть почти у всех. И все похожи, хорошо, что ты мои пометила. У меня, как и у всех, достаточно личных вещей, может, даже больше, чем у остальных, а так как я к тому же сам по себе генератор тепла, то мне не страшен никакой холод. Кстати, Эванс и Уилсон очень хотят включить меня в западную партию, а Кемпбелл — в восточную, с ним вместе. Я не просился на берег, но мне нравится всё, я готов выполнять любую работу.
На самом деле всюду так интересно, что мне хочется быть сразу в трёх местах — в восточной партии, западной и на корабле».
— Без десяти четыре, сэр! — произносит матрос в плаще, с которого капает вода. Вахтенный офицер, а в иных случаях так называемый снотти{35}, пробуждается настолько, что в состоянии поинтересоваться:
— Ну как там?
— По нулям{36}, сэр, — и матрос выходит.
Разбуженный, всё ещё в полудрёме, занимает более устойчивое положение на койке размером шесть футов на два — это все его личные владения на корабле, — и среди грохота двигателей, звука винта и шума перекатывающихся плохо закреплённых предметов старается собраться с мыслями и понять, как лучше слезть с койки и не упасть и где искать свои сапоги и плащ.
