Если он спит в детской, что вполне реально, решить эту задачу не так просто, как кажется: в этой каюте, рассчитанной, если верить уведомлению на одной из балок, на четверых, помещаются шестеро учёных, или псевдоучёных, и сверх того пианола. Они самые молодые из участников экспедиции, потому-то каюту и называют детской.
К сожалению, через детскую ведёт проход из кают-компании в машинное отделение. От последнего её отделяет лишь деревянная дверь, обладающая отвратительным свойством открываться и закрываться в такт качке корабля и под действием веса висящих на ней плащей, и поэтому в соответствии с накатом волн шум двигателей слышится то яснее, то глуше.
Если, однако, речь идёт о вахтенном офицере, то задача упрощается, ибо он живёт в меньшей каюте дальше по корме и делит её всего с одним соседом.
Палубные швы проделали уже не одно путешествие и, кроме того, деформируются под тяжестью шлюпбалок и рубки, находящихся на полуюте, поэтому в непогоду с этой части палубы, всегда заливаемой волнами, вода просачивается вниз, то есть на верхние койки в наших каютах. Чтобы как можно меньше влаги попадало в койку, каждый изобретает и тщательно оберегает целую систему желобов, по которым вода, минуя наши головы, стекает на пол.
Так что полусонный офицер или учёный, если ему повезло, при пробуждении ступает в лужу на полу, а не вылезает из лужи в своей койке. Он нащупывает руками сапоги, напяливает плащ, клянёт на чём свет стоит тесёмки зюйдвестки, которые, не желая туго стягиваться вокруг шей, рвутся, и через открытую дверь пробирается в кают-компанию. Ещё совсем темно — ведь солнце взойдёт только через полтора часа, — но в слабом свете раскачивающейся на весу керосиновой лампы его глазам предстаёт безрадостная картина раннего утра, особенно отвратительная, если его укачивает.
Скорее всего, за ночь не одна волна частично просочилась вниз, и при каждом движении корабля с борта на борт по кают-компании проносится небольшой ручеёк. Белая клеёнка сползла со стола, вместе с ней по полу перекатываются грязные чашки из-под какао, пепельницы и другие предметы.
Алюминиевые кружки, тарелки и кастрюли в буфетной кают-компании ударяются друг о друга с омерзительным перезвоном.
А винт непрестанно выводит свою песню: бух-бух-бух — пауза, бух-бух-бух — пауза, бух-бух-бух.
Выждав подходящий момент, вахтенный скользит по мокрому линолеуму к правому борту, откуда через штурманскую рубку на палубу ведёт трап. Он бросает мимоходом взгляд на барограф в штурманской рубке, изо всех сил налегши на дверь, приоткрывает её настолько, чтобы протиснуться в щель, и вырывается во мрак.
Ветер свистит в снастях, на палубе вода. Трудно сказать, идёт ли дождь — что он в сравнении с брызгами, вздымаемыми ветром. Поднимаясь на капитанский мостик, не очень высокий, вахтенный старается разглядеть, какой стоит парус, и по возможности определить силу ветра.
Кемпбелл — он и есть офицер утренней вахты (с 4-х до 8-ми) — беседует с Боуэрсом, которого он сменяет. Узнаёт курс, последние показания патентованного лага Шероба, волочащегося за кормой, сведения о ветре — усиливается он, утихает или дует порывами и как действует на паруса и корабль.
«Если идти как сейчас — всё в порядке, а стоит только увеличить скорость, как судно начинает сотрясаться. Да, кстати, поднимите Пенелопу в 4.30»… Снотти Боуэрса — а это Отс — отпускает солёные шуточки, какими ни один настоящий мидшипмен не решился бы потчевать лейтенанта, и они оба уходят вниз. Снотти Кемпбелла, то есть я, появляется пять минут спустя, старательно делая вид, будто его задержало важное дело, а не койка.
Тем временем офицер проводит перекличку и докладывает, что все на месте.
— Как насчёт какао? — спрашивает Кемпбелл. Какао весьма полезная вещь в утреннюю вахту, и Гран, который до меня был у Кемпбелла снотти, говорил на своём пока что ломаном английском, как он рад тому, что я занял его место, потому что ему не нравится «быть жокеем» (он хотел сказать «лакеем»).
Итак, на повестке дня какао, и снотти отправляется в опасное путешествие по палубе в носовую часть, к кубрику.
Если ему не повезёт — по дороге волна окатит его с головы до ног. В кубрике, где греются, покуривая, вахтенные, он набирает горячей воды и благополучно доставляет её в кают-компанию, вернее в буфетную. Здесь он разводит какао и собирает нужное количество чистых кружек — если таковые имеются, ложки, сахар и галеты. Тщательно закрепив их на время; перехода, по дороге заносит Уилсону его порцию — Уилсон каждый день встаёт в 4.30 утра, чтобы запечатлеть восход солнца, заняться научными зарисовками и наблюдением за птицами, летающими вокруг корабля. Затем возвращается на мостик, и горе ему, если он по дороге упадёт: тогда начинай всё сызнова.
Пеннелл, который спит под прокладочным столом на мостике, также получает какао и интересуется, есть ли звёзды на небе.
