Кристофер, как мы увидим дальше, пал год спустя на Барьере, так и не смирившись до самого смертного часа. Хакеншмидт, прозванный так за отвратительную привычку лягать стоящих поблизости всеми четырьмя{58}, прожил ещё более бурную жизнь, но кончина его была мирной. Не знаю, пытался ли Отс его укротить, но будь это возможно, он бы укротил, потому что умел великолепно обходиться с лошадьми. Так или иначе, пока мы находились в походе по устройству складов, Хакеншмидт, оставшийся в хижине, заболел, чем — мы так и не выяснили, постепенно ослаб настолько, что уже не держался на ногах, и в конце концов его избавили от мучений.
Однажды мы, замерев от ужаса, наблюдали, как Хакеншмидт, запряжённый в сани, мчится галопом через холмы и камни прямо на Понтинга. А тот, не сознавая, какой опасности подвергается, с обычной своей тщательностью наводит объектив большой камеры. Оба остались живы. Сколько раз убегали от нас пони, куда только они ни попадали, но поднимались целые и невредимые, хотя английская лошадь после такого происшествия слегла бы на неделю.
«Лошади чувствуют, что постромки болтаются у их задних ног, и это их раздражает, животные нервничают — вот в чём беда»,
— заметил Скотт.
В первую неделю высадки и выгрузки багажа было два случая, которые могли кончиться печально. Первый — с Понтингом и косатками.
