«Поставив палатку, мы с Левиком пошли к хижине за провизией. Попутно я завернул на мыс Деррик и взял большую семифунтовую банку с маслом, Левик же пока открыл дом.
Внутри стояла кромешная тьма, но я отодрал доски от окон и впустил свет. Странно было видеть, что все вещи лежат точно на тех местах, где мы их оставляли, когда рванули прочь с мыса, воспользовавшись затишьем в метели. На койке Марстона валяется шестипенсовое издание „Истории Бесси Кострелл“ — кто-то, по-видимому, читал книгу и бросил её раскрытой на той странице, где остановился. Но больше всего минувшие времена напомнило то, что по пути из кладовой, проходя мимо большого котла с водой, я рукавом ветрозащитной куртки задел кран и таким образом отвернул его. При звуке капающей воды я машинально сделал шаг назад и завернул кран; мне даже показалось, что сейчас раздастся хриплый голос Бобса, пеняющего мне за неуклюжесть. При подобных обстоятельствах самое удивительное, наверное, то, что ничто не изменилось: на столе лежат остатки хлеба, испечённого для нас Бобсом; к моменту прихода „Нимрода“ мы не успели его доесть. На некоторых кусках отчётливо выделяются надкусы, сделанные ещё в 1909 году. Вокруг стоят различные приправы, соленья, соль и перец, всё необходимое для того, чтобы перекусить на скорую руку, и полураскрытая банка с имбирным печеньем; оно хрустит на зубах так же, как в тот день, когда его распечатали, — такой здесь сухой климат.
В каюте около кладовой громоздятся пустые банки — мы с беднягой Армитеджом перед отъездом собирали их вокруг дома.
В моей каюте полки завалены журналами и газетами, доставленными спасательным судном. Одним словом, всё на месте, всё, кроме людей. Это вызывало почти гнетущее чувство. Мне всё мерещилось, что вот-вот распахнётся дверь и войдут люди, возвращающиеся с прогулки по окрестным холмам.
Но осматриваться было некогда — Кемпбелл готовил в палатке еду, мы запихали в мешок несколько банок джема, плам-пудинг, немного чая, имбирное печенье и вернулись в лагерь.
К этому времени повалил густой снег, после обеда он не прекратился, и мы, поев, в 1.30 пополудни залезли в палатку и легли спать. Вот ещё что интересно: на многих сугробах чётко выделялись следы подков, некоторые казались настолько свежими, что можно было поручиться — они оставлены в этом году.
Старик [Левик] напугал нас, вдруг заявив, что совсем близко видит корабле. Какое-то время мы терялись в догадках, но оказалось, что это всего-навсего „Терра-Нова“, стоящая на ледовых якорях около острова Скьюа.
Дом производит жутковатое впечатление, всё кажется, что рядом кто-то есть. И не только мне, но и моим товарищам.
Вчера вечером, ложась спать, я мог бы побиться об заклад, что слышу голоса громко перекликающихся людей.
Я думал, что у меня просто расшалились нервы, но Кемпбелл утром спросил, слышал ли я крики — он точно слышал. Должно быть, это тюлени звали друг друга, но голоса их звучали вполне по-человечьи. Воображение у нас так разыгралось, что приведись нам на пути к Блэксэндбичу{62} набрести на лагерь японцев или людей другой столь же неожиданной национальности, мы бы ничуть не удивились. Вечером Старик нас позабавил: открыл банку молока „Нэстле“ сразу с двух сторон, вместо того, чтобы на одной проделать две дырки. Так он привык, сообщил он, ибо разводил обычно целых две банки молока для вечернего какао на четырнадцать человек.
В результате почти весь вечер мы занимались тем, что делали затычки для молока»[108].
