Но были в батарее и такие, кто совсем не мог понять, чего же добивается старший прапорщик Мартынюк? Их было мало, в разных призывах – единицы, но они были. То ли по скудости ума своего, то ли из-за никому не нужной и не интересной их гордости, а то ли просто из-за патологии в поведении они всякий раз пытались насолить старшине, небрежно выполнить его приказание или попытаться в чём-то перехитрить. И тогда месть его, по солдатским меркам, была ужасной. Мало того что служба подобных деятелей становилась явно не мёдом, так ещё и «дембель» их превращался в ад. Мартынюк никогда и ничего не забывал и не прощал! Расправлялся он всегда жестоко. Приходил в час «дембеля», в минуты отъезда из части и, произнеся перед строем батареи одну из своих высокопарных речей, доставал лезвие. Тут же с улыбочкой расшивал нарушителю его с блеском подготовленную парадку, шинель, брюки. Форма одежды приводилась к уставным нормам. И это ещё если проштрафившийся в меру нарушал, то расшивалось просто по ушитым швам. А если нарушитель был совсем уж злостным, то старшина мог «нечаянно» чиркнуть лезвием пару-тройку раз «до самого» – до дыр. И никуда не деться. Через десять минут: машина – вокзал – поезд – аэродром – Советский Союз. Больше нигде не обменять формы, не нагладить, не навести шик и блеск. Остаётся только кое-как наскоро зашить в поезде. И предстать перед ждущими дома образцового солдата полным идиотом, неряхой, забулдыгой. Или искать по вокзалам «гражданку». Это когда её есть за что купить. Но всё равно, если и найдёшь, то эффект от возвращения служивого домой будет уже не тот… не тот.
Увольняемые хорошо знали и помнили об этом. Поэтому-то в коридоре и воцарилась гробовая тишина. Все гадали, по чью же душу пришёл посреди ночи старшина четвёртой батареи? Молча построились в две шеренги.
Между «дембелями» 4-й и 5-й батареи расстояние пару метров. Пока подравнивались в строю, дневальный, у которого при виде старшины сонное выражение с лица будто рукой сняло, снова рявкнул:
– Дежурный по батарее, на выход!
Это пришёл старшина 5-й – старший прапорщик Алчангян: невысокий, но на редкость энергичный армянин.
«Ага, – подумали Санька и его сослуживцы, – значит, провожать сговорились старшины. Значит, «точного адреса» у пришедшего Мартынюка, возможно, и нет. Ну, слава богу!» Выдохнули.
И всё-таки тревога в душе жила. Ну не может человек быть кристально-чистым! Почти у всех в течение службы бывали хоть небольшие, но проблемы с дисциплиной. Оттого и волновались.
Алчангян, бодро двигаясь вдоль строя, вёл разговор со своими подопечными. Другое дело Мартынюк. Он выхаживал мягкой кошачьей походкой, останавливаясь напротив каждого увольняемого. Внимательно рассматривал с ног до головы, с головы до ног. И всё это молча! С бесстрастным выражением лица! И только время от времени отстранённо, будто вспоминая о чём-то своём, слегка улыбался. Иногда брови его слетались к переносице, словно две хищные птицы, вещая солдатам и сержантам о том, что хозяин этих бровей чем-то не совсем доволен. Это походило на пытку! Будто каждого «дембеля» привязали к столбу и поджаривали на медленном-медленном огне.
«Уж слишком, – косясь на старшину, подумал Санька. – Хоть бы сказал чего. Наорал бы лучше, чем вот так».
И, словно читая его мысли, тот, остановившись в конце строя и развернувшись к нему лицом, подняв повыше подбородок, заговорил тихим, спокойным, но твёрдым голосом:
– Товарищи солдаты, сержанты и старшины… старшины. – Когда старшина волновался, то иногда повторял только что произнесённые фразы. Все об этом конечно же хорошо знали. А Мартынюк между тем продолжал: – Сегодня вы отправляетесь по домам. Вот и закончилась воинская служба… служба. Впереди у вас спокойная гражданская жизнь. И мне хотелось бы… хотелось бы, чтобы каждый из вас занял в ней своё достойное советского гражданина место. Сейчас ведь там, куда вы отправляетесь, не совсем всё просто…
«Во даёт! – слушая старшину, думал Санька. – Это тут было непросто. А дома-то чего? Молодость и свобода! Свобода от всех нарядов, караулов, строевой и политической подготовок, смотров техники. Что может быть лучше? И если здесь, сейчас заканчивается служба, то впереди только начало. Начало жизни, начало всего!»
– …Поэтому, – звучал серьёзный голос старшего прапорщика, – надеюсь, что служба в рядах Вооружённых Сил, те трудности и испытания, с которыми вы столкнулись и которые с честью преодолели, только закалили ваш характер, сделали из вас настоящих мужиков. А это значит, что невзгоды, с которыми обязательно придётся встретиться в жизни… в жизни, будут для вас уже не так страшны.
Мартынюк сделал многозначительную паузу. Он оглядывал строй. Но оглядывал уже не тем суровым, жёстким взглядом, которым любил и мог смотреть на личный состав при утреннем осмотре или при смене обмундирования. Это был тёплый, настоящий отеческий взгляд!
Санька впервые это понял: «Значит, железный человек, почти никогда и ничем не выдающий своих чувств «монстр», которого боится весь этаж, он тоже по-своему переживает».
