Хлопчатобумажное цвета хаки, летом пилотка, в бою шлем. Зимой давали ватные брюки, телогрейку и на это одевали комбинезон в бою. Иногда давали валенки и шубы, но не всем хватало. Это было как правило в обороне, когда долго стоим на одном месте. Этой формы хватало до госпиталя, а там меняли все. Моя мама прислала мне крестик, когда я учился в училище челябинском. Я его положил в карманчик, потому что нельзя было показывать. Где-то после ранения заменяли обмундирование и крестика не стало. Сожалел конечно. А она, когда я заехал в 46-м году ненадолго, по пути из Ленинграда в Свердловск домой, говорит: «Вася, ты остался жив, потому что я за тебя Богу молилась». Вот так.
Как изменилось Ваше отношение к религии, Богу за время войны?
Ничего не менялось – во время войны верил, до войны верил и теперь верю. На войне не молился, только про себя. Атак – было запрещено преклоняться перед религией. Были приметы, я наблюдал: перед боем мы брились, погибнуть – так побритым. Теперь удивляюсь – бритвы-то были опасные, оселков не было, на ремне бритвы правили. А теперь так я даже не побреюсь, не смогу опасной. Перед боем экипаж обнимался три раза, как обычно.
Какие-то слова говорили при этом?
Нет, молча про себя. Не только экипаж, но и друзья там были – многие после боя не возвращались. Конечно, у нас перед войной 80 % населения были крестьяне, а у них все приметы, религиозные убеждения, как их ни выбивали, как-то сохранились. Поэтому верили в сны дурные и хорошие и в приметы верили. Я сам, например, вижу сон, а меня еще бабушка учила, что к чему. Я говорю экипажу: «Меня сегодня убьют или ранят». И точно – ранение.
И какие сны это предсказывали?
Ну, там сырое мясо, огонь, головешки. Это было как предчувствие.
Встречались ли Вы с чудесами на войне, со случаями чудесного спасения человека от смерти?
Чудеса были, конечно. Человек должен был погибнуть, а спасся – такие случаи были. Когда мы заняли Посадку, крупный населенный пункт на юго-западе Курской области, потери были большие. Мы вышли на западную окраину и немцы начали обстреливать тяжелыми минометами из населенного пункта на высоте, название вспомню, так скажу. (Возможно, из Сального на высоте 142. —
Что такое фронтовое братство?
Да, фронтовое братство… По существу-то оно зарождалось после войны, когда встречаются после войны однополчане, вот это фронтовые братья. На фронте были боевые друзья.
Кто такие боевые друзья?
Это значит один должен выручать другого в бою, не прятаться за спину другого, совместными усилиями побеждать врага. Спасать друг друга. В наших войсках танк горит – мы бежим к танку, пока снаряды не начинают рваться, помогаем выскакивать из танка. Интересные случаи были. Командир самоходки был из Ивановской области, учитель, а трусоват. Он додумался так воевать: люк открыт, у него длинная палка, а сам за башней сидит и этой палкой механику командует. По голове стукнет – стой, толкнет в спину – вперед, в левое плечо – поворот налево, в правое плечо – поворот направо. Абрамов его фамилия была, учитель.
Какое отношение было к таким в полку?
Нехорошее, но не все знали конечно. Бой идет, так кто там будет особо смотреть; кто рядом был – те и видели. Мы к таким относились недоброжелательно.
Насколько часто у танкистов и самоходчиков были эти случаи трусости?
Немного. Был у нас Волков такой, он ни в одном бою не участвовал. То у него двигатель заглох, то коробка вышла из строя. И вот Волков напросился, видимо, офицером связи к командиру полка. Когда мы шли к господскому двору, я Сергею Быкову говорю: «Сергей, ты посмотри Волков-то как лейб-гвардеец»! А то был все замызганный, грязный, на кочегара похож, в боях не участвовал. Тут смотри, как герой на коне сидит.
Были у Вас такие понятия как «штабная, тыловая крыса»?
В принципе-то были. Один эпизод. Мы стояли возле г. Штолуппенен, название господского двора забыл.
