Состоял он тогда в нестроевой команде. Удел «старичков» из этой команды — погрузка, разгрузка, охрана, сопровождение — короче, рядовая работа на «задворках» фронта.
Медаль? Он ее получил даже не в войну, а уже после Дня Победы. За что? На этот вопрос ему было бы трудно ответить…
Сумерки сгущались. Скоро в темноте лишь смутно виднелась кружевная скатерка на старинном комоде, что стоял против стола, да слышалось мерное тиканье старинных ходиков.
Петр Васильевич закрыл глаза, глубоко вздохнул, склонил голову на руки. Спать еще рано. Лучше бы у кума остался, послушал, как тот воевал. Кум в войну был настоящим солдатом, не то что он. Куму есть о чем рассказать. А он, Петр Васильевич, и страха-то не испытал по-настоящему. Чего уж там!
Впрочем, однажды все-таки здорово напугался. Ехали тогда на автомашине по грейдерной дороге. Впереди зеленел лес. Ровно гудел мотор, солдаты, хотя и трясло, дремали, — позади осталась бессонная ночь. Всех заставил очнуться близкий грохот разрывов. Над дорогой пронеслись два «мессершмитта», развернулись и пошли в новую атаку.
Солдаты посыпались из кузова, иные бросились в кювет, другие помчались по полю — подальше от машины. Упал в грязь кювета и он. «Мессершмитты» ближе, ближе. Вот тут-то, в ожидании огня бортовых пулеметов, Петро почувствовал, как тело помимо его воли охватывает липкий страх. О смерти он и не думал. Страшнее всего было сознавать свое бессилие перед надвигавшейся опасностью.
Когда Петро поднял голову, самолеты исчезли. Впереди на дороге, у самого леса, чадящим пламенем горела легковая машина. Солдаты рядом с ним лежали, вжав головы в плечи, — ожидали очередной атаки. У Петра ёкнуло сердце: «А если люди горят там, в машине?..» Он вскочил и побежал к лесу.
Эмка стояла поперек дороги. Наверное, шофер хотел свернуть с грейдера и выехать в поле — не успел. Его тело вывалилось из открытой дверцы, светлые длинные волосы на непокрытой голове слиплись от крови. «Мертвый!» — решил Петр Васильевич.
На втором сиденье виднелась фигура офицера. Петр подбежал к дверце. Жаром и едкой гарью — горели уже скаты — пахнуло в лицо. Закрывая глаза одной рукой, второй попытался открыть дверцу. Она не поддавалась. Обеими руками рванул, посильнее, вместе с дверцей упал на землю навзничь.
Поднявшись, Петр полез внутрь кабины. Офицер был плохо виден в дыму. Задыхаясь от дыма, чихая и кашляя, выволок-таки тело из машины, положил в сторонке.
Ран на теле он не мог найти. И вдруг лежавший открыл глаза, вздохнул глубоко, прошептал:
— Портфель!.. Скорее!..
Ясно: какой-то портфель, видно, очень важный, остался в горящей машине.
И опять Петр бросился к ней. Теперь стало совсем трудно. Кабину застилал дым, тлело сиденье. Солдат шарил уже обожженными руками по кабине, чувствовал острую боль в голенях — загорелись брюки, гимнастерка, а портфеля все не было. И когда уже решил, что больше не выдержит, вдруг на дне кабины нашел-таки то, что искал.
Офицер лежал на дороге, не двигался. Но был в сознании. При виде портфеля на его лице отразилось подобие улыбки.
— Спасибо, друг… Спас… — И снова закрыл глаза.
Хорошо, что из леса вскоре подъехал грузовик с несколькими солдатами в кузове. Иначе Петр и не знал бы, что же делать с офицером. Его и портфель он «сдал» молоденькому лейтенанту, сопровождавшему машину.
Когда Петр Васильевич возвращался к своей команде, толпившейся у поврежденного грузовика, его встретили насмешками:
— Гляди, трубочистом стал наш Петро!
— Нет, в аду побывал!
— В кочегарке!
— В печку лазил к тетке за блинцами!..
Правда, ребята утихли, когда вблизи рассмотрели ожоги на руках, лице Петра Васильевича. Но он уже обиделся и не рассказал им о спасенном офицере и его портфеле.
С прежней командой пришлось расстаться — ожоги требовали лечения…
Вспомнив этот случай, Петр Васильевич вздохнул, уложил голову поудобнее на руки. Да, эта история с офицером окончилась для него более или менее удачно — быстренько подлечился и снова подался на запад. А тут вскоре с ним произошло кое-что похуже.
Только прибыл с группой таких же «старичков» — каждому было за сорок — в назначенную часть, штаб которой расположился в небольшом польском хуторе, как хутор обстреляли. Кто стрелял, чем закончился внезапно возникший бой, Петр Васильевич так и не узнал. Солдаты начали было разворачиваться в цепь, как словно тупым горячим пальцем ткнуло в бедро, он упал. Очнулся уже в госпитале. А потом далекий тыл, длительное лечение — кости плохо срастались. Стыдно было: люди воевали, а он так и не выстрелил по врагу, не успел. Соседи по палате в разговорах часто вспоминали фронт, хвалились своими боевыми подвигами. Петр Васильевич помалкивал.
А потом новая часть. Да не на передовой — во фронтовом тылу.
Потянулись дни и ночи, очень похожие друг на друга. Грузы и грузы, работа подчас без сна и еды, настоящего отдыха. Никто не роптал — надо. Фронту много чего было надо — фронт наступал. Но тяжело было на душе от сознания, что он, Петр Васильевич, обыкновенный грузчик, иногда охранник — вот и все.
