Сначала в воде кипела «мелочь». Так он назвал наловленных Евгением плотвиц, хотя Ладилову его рыба казалась весьма крупной. Затем нарезал двух красавцев голавлей, которых успел поймать неизвестно когда — никто не видел. И у Коноплина оказался один голавль, только поменьше.
В костре весело трещали сучья. Из ведра парило. Ладилов понюхал воздух, закрутил головой:
— Не дело. Еще немного, и из-за такого запаха сырую рыбу начну жевать. Пошли искупаемся?
— Валяйте. Солнышко хорошо греет, — согласился Матвей Тимофеевич. — Только от донок подальше отойдите. Вон, за плес. Там дно золотое. Сам испробовал, как же.
Евгений первым прыгнул с обрыва. В воде гоготал, дурачился. Нырнул, за ногу потянул Элю на дно.
— Волосы намочишь!.. — кричала она, но слышал ее лишь Алексей.
Эля окунулась с головой. Но не обиделась. Смеялась весело и задорно.
Алексей поплавал немного, вылез, пошел к костру.
— Ты чего, Леша, накупался? — удивился Матвей Тимофеевич. Он оглянулся на плес. Оттуда доносились веселые крики. — Рано будто. И уха не готова.
Он помешал прутиком угли под ведром с ухой, помолчал.
— А я в молодости не такой был. Не ушел бы первым. Да ты не унывай! Девок что звезд на небе! Правда, солнышко меж звезд только одно. И светит и греет. И в жизни… Только не огорчайся. Пускай лучше обожжет. Так-то.
Алексей не совсем понимал его слова. Да и особенно не прислушивался. Почувствовал прохладу, отошел в сторону одеваться.
И тут же Матвей Тимофеевич позвал его:
— Леша, иди-ка ко мне! Посидим, поговорим!
Когда Коноплин присел с ним у костра, старик деревянной ложкой попробовал уху, причмокнул:
— Важнецкая получается! — Потом уже посмотрел на Алексея. — Ты, говоришь, прежде в деревне жил?
— Да. До семнадцати. Потом вот авиация.
— Авиация — хорошо. Только холодно вам там, наверху? — показал Матвей Тимофеевич ложкой на небо.
Коноплин усмехнулся:
— Ничуть. На большой высоте и летом температура низкая. Да одежда у нас теплая, холод не возьмет.
— А-а. Я как-то взглянул наверх, увидел две серебристые точечки — самолеты, значит, а за ними такие белые линии. Это что, газ?
— Нет. Инверсия. От работы турбин. Горячий газ от турбин идет, а там, наверху, мороз. Вот и конденсируются пары, — как мог проще объяснял Алексей.
Матвей Тимофеевич покрутил головой:
— Ну, до этого мне уж не дойти. Стар стал. Вам, молодым, дорога, пути новые.
— Вы, Матвей Тимофеевич, больше нас испытали, больше повидали в жизни. Недаром вас приглашают выступать перед людьми.
— Оно-то да. Но вот хочется посмотреть, а что же дальше будет. Как жизнь повернется. По себе знаю — жизнь штука сложная. И теперь так еще сложнее.
— Почему? Наоборот, лучше стало жить, верно?
— Я не про то. Одних фрицев побили, а ныне, что ни возьмешь газету, все новые им подобные появляются. И откуда только берутся! Жаль, постарел. А хотелось бы вместе с вами в одном строю стоять. Да…
Коноплин смотрел на старика, бодрого еще душой и телом, но сознающего, что годы идут и прошлое никогда уже не возвратится, ему и жаль было старости Матвея Тимофеевича, и в то же время необычайная симпатия к этому неунывающему человеку, который сожалел лишь об одном, что не может встать в строй вместе с молодыми, овладела Коноплиным.
— Да… — повторил Матвей Тимофеевич. — Вам дорога, вам жить. Ну да в случае чего и мы, старики, еще пригодимся. На печке сидеть не будем. Эх, помнится, жаркое дело было под Орлом! Это в гражданскую. Тогда я в группе Орджоникидзе бывал. Рядовым. Трудно поначалу, да как даванули, куда там! Беляки не выдержали, тронулись на юг. А тут Касторная, Буденный подоспел. Тогда-то я тоже малость отличился.
— А как получилось? — поинтересовался Коноплин.
— Не торопись, — остановил его Матвей Тимофеевич. — А потом за конницей едва поспевали. До самого Ростова. Да… Ну, а потом Перекоп, Чонгар. Вот тут-то я и обалдел малость поначалу, когда мне орден дали. Простой боец, а тут тебе такой орден!
— За что?
Матвей Тимофеевич поднял на Алексея глаза:
— Вот молодость! Все торопится! За дело, значит!
Потом он снова опустил глаза к костру.
— А как же вы в Отечественную войну попали на фронт? — спросил Коноплин. Хотел сказать, что возраст был уже у Матвея Тимофеевича немалый, да вовремя сдержался.
— Так вот и попал. Не попал, а сам пошел. В ополчение.
Он опять помешал прутиком угольки.
— Было под Вязьмой дело. Худо было. Война совсем другая, чем в гражданскую. Окружали нас. Тут уже я у Рокоссовского был. Не при нем, конечно, а в одной роте его армии. Тут-то и второй орден заслужил.
— Да как же, расскажите!
