Коноплин промолчал. Да, все это было. И больше того. Перед каждым вылетом. Нет, он не хотел опекать летчика. Задание шел выполнять не один он, а весь экипаж. Качеством полета определялась и его, штурмана, работа, и работа техника, механика, всех специалистов, остававшихся на земле. Хотелось, чтобы все было лучше.
Коноплин вспоминал о совместных полетах, спорах в воздухе и на земле и думал: в чем-то Полевой прав. Был он, Коноплин, нянькой. Не всегда. Но часто. Подсказывал летчику действия, за которые отвечал только Ладилов и которые он обязан был знать назубок.
В эти дни неразговорчивым, злым Ладилов бывал и на аэродроме. Как-то заметил кусок грязной ветоши на земле под плоскостью самолета, грубо выругал механика. Засядько стоял вытянувшись, обиженно хлопал белесыми ресницами. Бросил здесь ветошь не он, так как только что вернулся из мастерских, где работал с самого утра. Наверное, кто-то из радиоспециалистов или электриков.
Коноплин отозвал Ладилова в сторону:
— Чего ты злишься? К Засядько нельзя так относиться. Ты же знаешь, парень очень старательный. Такого грубость только расстроит. От ругани такому никакой пользы, только вред.
— Ерунда. Солдата надо в ежовых рукавицах держать. Никогда не испортится в таком случае.
— Это не твои слова.
— Хочешь сказать, у кого-то научился?
— Да. Но не в этом дело. Одна строгость не всегда может привести к успеху. Еще более того — грубость. Так и знай — я против. Мне жаль механика.
— Вот еще жалостливый нашелся! Мне это ни к чему.
— Подумай, Женька! Директора завода помнишь? Танцевал с девчонками, хороводился, не зазнавался. А знамя за первое место получил именно его завод. Вот тебе и панибратство! А любят как его рабочие!
— То — гражданка. А тут — армия.
— Верно. Там и здесь люди одни и те же. Между прочим, и Засядько пришел к нам от станка…
Мнения у обоих так и остались разными. Летчик и штурман разошлись, недовольные друг другом.
В последующие дни даже в гостинице Коноплин и Ладилов сталкивались редко. Говорили больше о пустяках. О выступлении капитана, летчика-истребителя с хвостовым номером «99», никто из них не обмолвился. Словно и не было такого капитана и его выступления.
Ладилов рано уходил в город, возвращался поздно. Едва ли высыпался. Особенно накануне дневных полетов, когда надо было подниматься на рассвете.
Коноплину хотелось сказать, что так поступать вредно — уходить в полет усталым. Но как сказать? Ладилов сам прекрасно знал, что играть со сложной авиационной техникой нельзя. А главное, ведь он каждый вечер бывал с Элей! Подумает еще — зависть!
Нет, лучше молчать.
Однажды в воскресенье, когда Алексей приехал с реки, он удивился: Евгений был в комнате.
— Ты же должен был уехать на остров с Элей! Что случилось?
Спросил и покраснел — о девушке не стоило бы говорить.
Евгений беззаботно рассмеялся:
— Капризы девичьи. Подумаешь, недотрога!
Он махнул рукой. Смех его звучал довольно искусственно.
Расспрашивать Алексей не стал. Принялся переодеваться. Летчик не выдержал и объяснил:
— Понимаешь, пошла Элька цветы рвать. Я с ней. Ушли от реки. Кусты там. Ну и… поцеловал ее. А она как кошка… В общем, поругались. Разъехались по домам.
Краска схлынула с лица Коноплина. Он сел, положил руки на стол. Наступила неловкая пауза.
— Обидел? — глухо сказал Алексей. — Такую девушку!
— Да ты что, ревнуешь? Здорово! Отелло, скажем, имел на это право, а ты? И слушай! — разозлился Евгений. — Если мне по каждому поводу будешь нравоучения читать, ей-ей же поссоримся! Не беспокойся, Элька позвонит, сама прибежит еще! — самоуверенным тоном добавил он. — Подумаешь!..
В свободное время Ладилов подолгу валялся на кровати, иногда читал. Раза два за неделю увязался со штурманом и просидел оба вечера в библиотеке. Отношения стали прежними, дружескими.
Эля не позвонила. И не пришла.
В пятницу Евгений не выдержал. Посидел вечером в гостинице, лениво перелистывая журнал. Потянулся, стукнул кулаком по столу.
— Черт возьми, Лешка! Что мы сидим, как кроты? Пойдем в город!
Алексей посмотрел на часы.
— Пожалуй, можно на последний сеанс в кино успеть.
— Нет уж. К девчатам на танцы.
— А я в кино.
— Жаль. Могли бы вместе.
Евгений быстро стащил с тебя обмундирование, достал из шкафа новый серый костюм.
— Не прозевай, Лешка! Жизнь, брат, дается один раз! Кто это сказал? Есенин, что ли?
— А может быть, кто другой? И после этих слов написано еще кое-что в этой книжке. Забывать нельзя. Не помнишь?
— Нет. Всего голова не упомнит. Иду. И скоро не жди.
Алексей опустил голову. Не удержался, спросил:
— С Элей?
— Кланяться ей? Ну, нет. А с кем — еще не знаю. Девчат на танцах много. Пойдешь, а?
— В другой раз. Пойду в кино.
— Эх ты!
Евгений хлопнул друга по плечу, на ходу крикнул: «Пока!» — и исчез за дверью.
И надо же было такому случиться! Когда Алексей стоял в очереди к кассе кинотеатра, кто-то тронул его за рукав. С недовольным лицом оглянулся. И тут же широко раскрыл глаза, заулыбался: рядом с ним стояла Эля.
— Вы?!
— Разве не узнаете? — засмеялась девушка. — Рассеянный вы, Леша. Я вас позвала, а вы ничего не слышите. Так нельзя.
