Теперь на коротком пути, оставшемся до цели, внимание экипажа напряжено до предела. Летчику надо точно выдержать заданные высоту, скорость, курс, немедленно реагировать на сигналы о доворотах самолета. Малейшая ошибка штурмана, допущенная при расчете ветра, установке данных на прицеле, при определении точки сбрасывания, может привести к невыполнению задания. Ведь заход один и бомба одна. Никакие поправки в повторных заходах невозможны.
— Вправо три!.. Так держать!..
Цель все ближе. Бомболюки открыты. Для Коноплина сейчас ничего не существует, кроме экрана локатора и медленно приближающейся к отметке цели. Для Ладилова эти секунды также проходят в большом напряжении. Надо очень точно выдержать курс.
Подходит трудноуловимый момент, когда мозг мгновенно решает: «Время!»
— Сбросил! — сообщает штурман летчику.
Задание выполнено. Бомбардировщик разворачивается от цели.
На командном пункте о результатах бомбометания узнали через несколько минут.
— Опять экипаж Ладилова выполнил задание на «отлично»! — удивляется кто-то. — Везет же другу!
— Повезет, если на борту у него такой штурман, — буркнул второй.
— Штурман штурманом, а все-таки…
— Найди себе такого, как Коноплин. Он и за себя и за тебя все выполнит. Только вот штурвала в его кабине нет. И без тебя обошелся бы…
В это время в кабине бомбардировщика с хвостовым номером «27» Ладилов тихонько напевает что-то веселое. Коноплин собирает штурманские принадлежности. Он доволен. Приятно все-таки точно поразить цель с одного захода.
Ничего необычного, кажется, не случилось. Из штаба полка быстро разнесся слух, что полковник Гончаренко увольняется из армии. Все этого издали. Знали, что по состоянию здоровья Гончаренко отстранен от полетов. За этим должен был последовать неизбежный приказ. Да и возраст уже солидный.
Ждали. Знали. А все-таки известие взволновало.
Нельзя сказать, что все в полку были довольны командиром. Да и бывает ли такое? Характеры, а отсюда и поступки людей могут быть разными. Возраст неодинаков. Положение, обязанности — также. Командиру, будь он, как говорят, хоть семи пядей во лбу, всем не угодить. А он один отвечает за всех, за выучку каждого, боеспособность полка в целом.
Находились офицеры и солдаты, которым была не по душе строгость командира. Но за строгость и сыновья, случается, обижаются на отцов, хотя последние применяют ее с одной целью — воспитать из сына настоящего человека. Молодость, задор, азарт, поиски нового приходят в столкновение со знаниями, опытом, мудростью старшего по возрасту.
Гончаренко, после того как ему принесли телеграмму, зашел к своему заместителю по политической части майору Дееву.
— Вот, прочти.
Деев поглядел на телеграмму, положил ее на стол.
— Что же, Иван Афанасьевич, ничего не поделаешь. Годы идут. И я в свое время отлетаюсь.
— Эх, Деев! Ты летаешь недавно. Не понять тебе, как мы начинали. Черт знает на каких этажерках приходилось гонять в воздухе. Да я не жалуюсь на приказ. Пора уходить на пенсию. Жаль другого. Жизнь связал с авиацией, а теперь, когда авиация стала такой — с лучшей техникой в мире, надо уходить. Смотрел «Человек в отставке»? В пьесе все получается хорошо. Но я-то на гражданке найду работу по себе? Еще не знаю. Вдруг получится, с небес опустился, а к земле не пришел. Тогда трудно. Боками продавливать диваны не собираюсь. Не привык.
Замполиту было жаль командира. Но и он, и сам Гончаренко прекрасно понимали, что вечно летать нельзя. Неизбежно наступает время, когда под (воздействием нагрузок, которые летчик испытывает систематически в каждом полете, организм начинает «сдавать» и полеты уже вредно, слишком вредно отзываются на здоровье. Тогда на первый план выступают врачи. А врачи — народ дотошный. В какой-то из дней — рано или поздно — скажут: стоп, летать больше нельзя.
Все это так. Все известно заранее. Но как жаль бывает человека, который покидает боевые ряды, который, если и поднимется когда-нибудь еще в воздух, то лишь в качестве пассажира.
— Работа по душе вам всегда найдется, Иван Афанасьевич. Если, говорите, бока пролеживать на диване не сможете, то ясно, будет у вас и на гражданке любимое дело, — сказал Деев. — Здесь, в городе, думаете оставаться?
— Нет. Поеду на родину. Присмотрюсь. Тогда видно будет.
Закурили. Сидели молча, думая каждый о своем. Гончаренко — в который раз! — о том, как-то ему придется устраивать свою жизнь после увольнения. Деев — о том, что с новым командиром ему придется, видимо, на первых порах трудно, пока тот освоится, узнает личный состав, возможности каждого летчика, штурмана, техника, механика, в общем, любого специалиста.
— Нового командира я сам буду знакомить с личным составом. Но не забывай, Деев, о молодых. Последние месяцы я часто задумывался о своем командирстве, — усмехнулся Гончаренко. — Вспоминал, все ли правильно делал, всегда ли правильно поступал, не упустил ли чего. Вижу, можно было бы добиться большего. Особенно с молодыми.
— Скромничаете, Иван Афанасьевич.
