…Уже на подходе к своему аэродрому Барков почувствовал, как руль управления несколько раз дернулся в его руках. Это Колесник, очнувшийся после забытья, давал знать о себе. Николай понял: жив штурман, и тоже подергал руль, как бы отвечая: «Все в порядке. Идем домой».
В госпитале Николай пробыл недолго. Перед уходом он зашел попрощаться в палату, где лежал тяжелораненый штурман.
— Выздоравливай, да поскорее!
Колесник слабо улыбнулся, пожал руку и сказал тихо:
— Молодец ты какой, Коля!
— Ну, что ты! Какой молодец?.. Мямля!.. — неожиданно вырвалось у Николая.
Колесник удивленно уставился на него.
— Ведь сам меня так назвал когда-то, да ладно, уж все прошло, — попробовал Николай свести разговор к шутке и смущенно засмеялся.
— Нет, нет! Ты объясни, когда это я мог так назвать тебя?! — возбужденно заговорил Колесник.
Сердясь на себя, сбиваясь, Николай кое-как напомнил тот давний вечер. В ответ Колесник заулыбался:
— Я помню, ты еще так неожиданно тогда ушел. Обиделся, значит! Но ведь Нина спрашивала совсем не о тебе, а о моем школьном друге — ее знакомом!
Теперь пришлось краснеть Николаю.
— Ты… ты… извини. Это у меня так… вырвалось… — смущенно пробормотал он. — Выздоравливай, Саша!
Николай стиснул руку Колеснику и выбежал из палаты.
В части он с нетерпением ожидал возвращения штурмана, со стыдом вспоминая свое отношение к нему в последние месяцы…
После этой памятной для обоих посадки в тылу врага не было в полку более дружной пары, чем экипаж «семерки». В самых трудных условиях экипаж Баркова, как правило, вылетал первым, мастерски разыскивал цель, подавлял ее, чтобы облегчить выход другим экипажам. Ни ночные истребители, ни десятки прожекторов и огонь зениток не могли остановить его полет. И неизменно после каждого вылета летчик и штурман вместе приходили на командный пункт, и Николай Барков докладывал командиру:
— Боевое задание выполнено!..
Через несколько лет после войны, незадолго до дня авиации, в южном гарнизоне в своей квартире капитан Барков читал письмо Колесника, присланное из Москвы.
«…Николай, приезжай, дорогой, вместе с Ниной на праздник к нам. Или, хочешь, нагряну я к тебе со всеми своими чадами и домочадцами? Вспомним годы боевые, дороги фронтовые, дела друзей-однополчан…»
Дочитав письмо, Николай улыбнулся и позвал жену:
— Нина, иди почитай!
Пока жена читала, он, тихо улыбаясь, смотрел куда-то в пространство и думал о великой силе дружбы, дружбы фронтовой, обстрелянной, окуренной пороховым дымом, окропленной собственной кровью, освященной благородной целью, во имя которой они шли на смерть…
Афиша была не слишком яркой. Так, самая обыкновенная. В центре ее — большие строгие буквы: «КОНЦЕРТ». Ниже приплюснутыми, округлыми: «симфонического оркестра». А еще ниже скромным черным шрифтом: «солист А. Мороз».
На заборе было наклеено немало более ярких афиш. Но почему-то взгляд остановился на этой.
Половину дня подполковник Данилов провел в штабе, решая дела, по которым приехал в командировку. Все это время фамилия солиста не выходила из головы. Возвращаясь в гостиницу, он случайно увидел, как на перекрестке чуть не столкнулись огромный автобус и новенькая, блещущая лаком «Волга». Скрежет тормозов, испуганные восклицания прохожих… И вдруг именно сейчас, в эту минуту, всплыло в сознании далекое, незабываемое…
…Трудный тысяча девятьсот сорок первый год. В экипаж прибыл новичок. Рано утром у входа в столовую он представился командиру. Капитан Данилов, высокий, широкоплечий, сверху вниз посмотрел на сержанта в куцей шинельке. Хотелось в экипаже иметь таких же, как он сам, рослых парней, а тут…
Сержанту Морозу было не более девятнадцати-двадцати лет. Роста среднего, лицо обыкновенное, с серыми мечтательными глазами («Совсем не для солдата», — отметил про себя Данилов).
— Хорошо, — кивнул офицер. — Идите к инженеру. Он скажет, что вам делать.
Свое мнение о новом сослуживце Данилов сообщил вечером за ужином штурману Майбороде. Оказалось, что тот уже разговаривал с молодым сержантом.
— Мороз в авиацию добровольно пришел. Заканчивал музыкальное училище по классу скрипки, а в войну решил стать бортмехаником — это ведь не так просто!
— Вот, вот! Думал, наверное, что тут музыка, а на самом деле грязь, кровь. Для музыканта место неподходящее.
Штурман спорить не стал.
— Давай подождем, посмотрим. Ребята у нас дружные. Если у человека недостатки, их заметят немедленно.
Данилову пришлось согласиться. Механиков в полку не хватало.
Один день боевой работы сменялся другим. Летать приходилось много. В первые дни Данилову некогда было следить за работой Мороза.
— Как у новичка идут дела? — как-то спросил Данилов у техника Мухитдинова.
— Нормально, товарищ командир. Старается.
— А помнишь, каким был прежний механик?
— Конечно, помню. Такими не сразу становятся. Опыт нужен.
