– Мне кур кормить, а ты ложись, – сказала мама и ушла в осенний холод, уже настоящий, предзимний, ничего не обещающий.
Папа при свете лампы читал, держа на отлете журнал.
– Очки надо новые купить, а то совсем ничего не вижу, – вздохнул он, провел ладонью по лицу, разгоняя сон, и зевнул со вкусом.
– Чаю попьем? А то я никак не согреюсь.
– А давай, – согласился он. – Наливай прямо, уже все готово на печке.
– Печка – это хорошо-о-о-о, – протянула Марех, наливая чай в стаканы – кипяток закручивался в буруны. – Какие у вас тут сплетни новые?
– Да вроде ничего такого, – задумался папа. Помолчал и вдруг сказал: – Йосеб умер.
Марех не сразу поняла, почему расстроилась. Поставила чайник снова на печку, долила воды.
– Сердце, говорят. Нашли его быстро, он же целыми днями крутился, дом ремонтировал, сад разгребал. Даже мандарины свои захудалые успел собрать! Что там у него выросло-то, дички одни.
– Почему сердце? Он же был не очень старый?
– А Бог его знает. Тюрьма столько лет – не санаторий же. И знаешь еще что, – вдруг сказал папа другим голосом, – он где-то с месяц назад приходил ко мне насчет тебя разговаривать.
– В каком смысле? – остановилась Марех.
– Ну вроде как жениться хотел. Глупости, конечно. Я ему немного резко ответил, он ушел и больше не приходил. И вот так вышло. Но ты не расстраивайся, он же был не совсем нормальный.
Мама пришла с дровами, уселась на скамеечку.
– Сегодня уже не могу, устала, – выдохнула она. – Завтра кукурузу полущим, ты мне поможешь?
Марех кивнула, прилегла на диванчик и закрылась колючим одеялом.
Огонь трещал, печка покраснела боками, никуда не надо было спешить.
Родители тихо переговаривались, звякали посудой, дом тихо отделился от земли и поплыл в открытое море, где бушевал шторм.
– Ты когда едешь?.. Молчит. Или она спит уже? – прошелестела мама, и мелькнуло: этот ужасный Носка – единственный, кто просил моей руки у папы.
И все поглотила густая, успокоительно пахнущая мандариновыми корками и листьями эвкалипта тьма.
– Зачем ты опять берешь эти пули дурацкие? – Мать раздраженно повертела в руках коробочку с белыми, аккуратными, похожими на съедобное драже горошинками.
– Дома же нельзя стрелять, – хмуро отозвался мальчик. Его разбудили ни свет ни заря, накормили рисовой кашей, и от предчувствия длинной – в целый бесконечный день – дороги его уже поташнивало.
– А на улице можно? А если кому-то в глаз попадешь? По птицам тоже нельзя стрелять. Главное – не принести вред, – назидательно по привычке сказала мать и положила в рюкзак боеприпасы.
– Кому вред – себе или другим? – спросил мальчик.
– Никому, – ответила мать. – Никому.
Раннее утро обещало долгий путь по солнцу, но мальчик упрямился и не хотел пить таблетку от укачивания.
– Вот опять ты ему потакаешь, – отец стаскивал чемодан. – Зачем на три дня брать столько вещей? Конечно, не самой же тяжести носить, кого моя спина интересует.
– Хватит ворчать, – пытаясь разогнать назревающую ссору, мать пристально вгляделась в лицо мальчика. – Видишь, из-за тебя опять мы с папой ссоримся. Не надо таблетку вылизывать – просто быстро проглоти ее, и все!
– Я потом выпью, – отрезал мальчик.
– Потом будет поздно, когда ты всю машину заблюешь, – мать швырнула серебристый блистер в сумку. – Ты, главное, смотри вперед и живот не распускай.
– Зачем ребенка накручивать? – Заводя машину, пахнувшую бензином, отец явно не был настроен на мир. – Если ему с утра говорить о том, что он сблеванет, конечно, так он и сделает.
– Ты не мог бы заняться своим делом? – Мать перегнулась назад и протянула мальчику, вертевшему в руках пистолет, бутылочку с водой. – Если что – не молчи и не терпи, сразу остановим.
Отец вел машину как всегда – ровно и уверенно. Домочадцы любили редкие часы, когда папа с ними, а не на работе. Впереди были три дня развлечений, встреч, застолий и моря. Осень еще не успела ободрать платья с деревьев, мимо окон неслись столбы, поля со стогами сена, все в теплых, золотистых и охряных цветах.
Мальчика этот ровный ход машины убаюкал. Он улегся на заднем сиденье и заснул, положив под щеку пистолет.
– Надо забрать, – озабоченно сказала мать, поглядев назад. – И окно закрыть, а то его продует.
– Не трогай, а? – Отец вел машину с непроницаемым лицом – что-то его заставляло оставаться в образе суровом и неприступном.
– У него щека будет вся помятая, – возразила мать.
– Не будд, сказано тебе, спит тихо – не трогай, – рассердился отец. – Еще успеет проснуться и устроить тут концерт. Дала бы таблетку выпить – ехали бы спокойно.
Женщина не ответила, сказав себе – не поддаваться и не нагнетать. Пусть говорит что хочет, можно же проехать несколько часов не ругаясь. Только бы он выговорился и замолчал.
Мужчина ждал возражения, не дождался и немного успокоился.
– Давай хорошенько отдохнем, а то все время одно и то же, – нарочито весело предложила жена. – Мы же будем в гостинице жить? Утром шведский стол, красота!
