– Ба!! – звонко, как будильник, орет девчонка. – Мари порвала мои колготки, дай денег, я куплю новые!
Профессор поднимается с кресла.
– Ты все делаешь правильно, дорогая моя, – вполголоса проговаривает она. – Абсолютно все.
Помнишь, у тебя был бирюзовый пуловер? Или не бирюзовый… Изумрудный? Нет, стой, стой, я знаю, какого цвета – сине-зеленых водорослей! Вот, точно. И не свитер, а именно пуловер – с круглым горлом. Сине-зеленый.
А потом нам на лекции что-то рассказывали про племена, у которых для обозначения этих двух цветов есть только оно слово, и это слово – зеленый, они не различают между собой синий и зеленый цвета.
И знаешь, что было смешно? Точно так же не различают цвета в моей деревне. По-моему, это во всем крае у нас такая особенность языковая. Про синее говорят – зеленое. Я только что вспомнила твой пуловер – когда ты был в нем, я больше ничего не видела.
Помнишь, какой ты был? Худой, как волк, и смуглый. Ходил так, что деревья качались. И руки в карманы джинсов засовывал и потягивался, пуловер задирался, и живот было видно.
Да ну тебя, я не издеваюсь. Покажи руки – ну и где те пальцы?! Разъелся, как… ладно, не буду.
Я долго искала себе такой же. Мы же редко встречались в то время, и я бы тихонько носила сине-зеленый пуловер, как будто я – это немножко ты. Или мы носим одну и ту же вещь. Допустим, я надевала на ночь твою растянутую майку, и холодела душа. Иногда – рубашку на голое тело, – и горели уши.
А если холодно – я брала бы твой пуловер и ходила в нем, поддергивая рукава. Мне этот цвет ужасно идет.
Он идет нам обоим.
Но это все в воображении, не более.
Не нашла, зато нитки мохеровые попались, мотков пять, остатки, продавщица все перерыла, больше не оказалось, и я в своем барахле долго их хранила. Вязать не умела, даже не могла рассчитать, сколько надо на пуловер – явно больше пяти мотков. А если бы рассчитала, не взяла бы вовсе. Из них получился бы максимум большой берет.
Что ты смеешься? Ах, мое чувство юмора… С кем же ты живешь, что обычный разговор тебе кажется смешным? Ладно, не об этом.
Потом теть Роза научила меня вязать. Я вообще про эти нитки забыла, если честно, купила другие, много, целый килограмм, и связала платье цвета детской неожиданности – ага, сразу платье, я маленькие вещи не умею делать. Потом обнаружила и свой спрятанный мохер – маловато его было, но я все равно затеяла крошечный пуловерчик, вроде болеро – с открытыми плечами.
И знаешь что? Вышло очень красиво. Вязаный лифчик такой. С рукавами. Сверху на сарафан.
Главное, цвет был тот самый, который мне заменял тебя.
А что с твоим-то стало, помнишь?
Я тогда приехала тебя проведать, и ты был такой заросший, я тебя еще постригла черт знает как – тоже мне, чего ты на парикмахере экономил? Если бы отказалась, ты бы обиделся. А я стригла по вдохновению – в тот раз ты меня убил просто, в тебе жизни не было, помнишь?
И на сине-зеленом рукаве были дырочки, как будто тебя моль поела.
А я была вся нарядная, готовилась, прихорашивалась, но все равно ты меня не видел.
И вот тогда ты был нестерпимый и недосягаемый.
Я этот цвет не могу не любить.
Самый красивый цвет, скажи?
Я свой вязаный лифчик носила, да. Прекрати ржать, говорю. Я потом его перевязала на свитер ребенку. Ну помнишь, тогда ничего купить было нельзя – я все нитки смотала в клубки и что-то там узоры рисовала. Тебя тут вообще не было, ну вспомни – ты же уехал.
А еще знаешь, что у нас говорят про светлые глаза? Не цвет называют, а говорят – «пестрые». Класс, правда? Вот у меня пестрые глаза. А у тебя – черные.
Не любят наши пестроглазых. Говорят – они хитрецы и обманщики.
А я опять пуловер ищу, сине-зеленый. Почему нет одного слова, чтобы этот цвет обозначить? Никогда в магазинах не понимают, что я от них хочу.
Я не знаю, был ли в самом деле влюблен в меня К., известный в универе как Всемирный Бабник, но, что он за мной волочился, это очевидный факт.
Я не возражала – на то имелось несколько важных причин.
Во-первых, он был знаменитостью, во-вторых, волочился галантно, в-третьих – у меня в ту сессию не было стипендии из-за физрука-идиота, а родительских денег не хватало, и я против своих правил соглашалась на ужин в ресторане, а один раз даже позволила повести себя к парикмахеру.
Пока мне накручивали бигуди, К. читал биржевые новости, а когда я появилась с каравеллой вместо волос, он сделал квадратные глаза, и мы молча вышли на улицу.
Некоторое время шли рядом, и я стала распутывать свои волосы пальцами – беспощадно, растрепывая их и вытягивая, и мы вместе захохотали, внезапно став приятной компанией друг другу.
Подарков я не принимала, этот неукоснительный принцип соблюдался всю жизнь и чуть не потащился за мной в замужество, но вовремя был пресечен.
А вот поужинать в ресторане «Потсдам» – это мы с удовольствием.
Ресторан был респектабельный, сдержанный, крахмальный, приглушенный и с бархатным воркованием оркестра – К., по его словам, очень часто сюда ходил.
