– Вот на эту Марину пасмотри, – Седа всегда говорила громко, не заботясь, услышат ее или нет. – Эсе разве калиа?! Сидит, черт пабери, красворд ришаит, дома – сабака, шайтан, ни убирает, ничиво! А мужу ниво ест. Я знаю пачиму?!
Нестан, выпив первый Седин кофе, решает, кто что готовит на обед, договаривается вместе пойти на «швейку» – так называется местный базарчик, – и соседки расходятся по своим делам.
Двери не запирались никогда, обедами делились каждый день: не чтобы похвастаться или от бедности, а – «шайтан, я же ни шатлах, один буду в углу кушаит?!». Пироги пеклись навынос – целому двору, неважно, что самые простенькие, если у кого-то было застолье – соседки разбирали продукты, готовили каждая по блюду и приносили, как по волшебству наполняя стол до предела.
Как-то Нестан варила пхал-лобио, Седа зашла и сморщила нос.
– Неста-джан, это что, свиниям пахлебка делаеш?
– Рас амбоб, Седа-джан, ты попробуй.
– Астав, ахчи, ваняит!
– Пасматри, Седа-джан, как надо кушат: наливал полный миска, чади поломал туда, перец наломал, бери ложка и ешь!
Седа, морщась и брезгливо поджимая губы, взяла ложку и осторожно пригубила густое пахучее варево.
– А эта что за бели кусочки?
– А это пхали – качеришка, да, так называется?
– Вах, шатлах, какой вкусный. Ахчи, дай-ка еще распробуват.
С тех пор Седа каждый раз требовала себе большую миску пхал-лобио и рассказывала, как она ошибалась – думала всю жизнь, что аджарцы едят какую-то свинячую похлебку, а это так вкусно!
А если играли тбилисское «Динамо» и ереванский «Арарат», разгорались такие баталии, что потом соседки злобно хлопали дверями и не смотрели друг на друга, но продолжалось это молчание самое большее неделю.
Нестан была строгой матерью, и Седа тоже, в этом у них царило полное согласие.
– Ахчи, ты герой, три мальчики – это тибе шутка, нет?!
Когда сыновья играли в доме в футбол и в очередной раз расколошмачивали стеклянные двери, Седа успокаивала взбешенную мать и собирала осколки.
Когда младший ошпарил руку, она первая сообразила сунуть пострадавшую конечность под холодную воду.
Когда Нестан укладывала спать взбесившихся подростков с палкой в руке: «Так! А теперь повернулись все на правый бок! Одновременно! И чтобы ни звука!» – Седа не выдерживала и комментировала:
– Эсе шатлах, ты фашист или матерь?!
Седа прожила вместе с Нестан на одной площадке двадцать три года.
Потом она уехала в Ереван. Провожали долго, со слезами, уверениями, что будут ездить друг к другу.
Звонить – звонили, рассказывали всякие новости, вспоминали, и плакали, и смеялись.
– Седа, какая дура пришла на твой места, – причитала Нестан по телефону. – В толму яйцо добавила, представляиш? И площадка не убирает, свиниа. Я говорю – лучше эрмени сасэди нету!
Седа причитала и плакала с другой стороны трубки, щедро сдабривая речь шайтанами и шатлахами, о том, как быстро пролетели эти годы, и как глупо было уезжать из насиженного родного гнезда.
– Мои девочки здэс тоже замуж не вишли, ахчи! Торт пекут, на какой черт он мне надо, я внука хачу, Неста-джан!
Нестан утешала Седу, уверяла ее, что все еще впереди, что девочки такие отличные, они обязательно найдут свое счастье и все будет хорошо.
И это прошло, и теперь нет сил самой никуда уехать.
…А потом, после того как все накормлены, обстираны, наглажены и выпущены в мир, наступал час второго кофе. Он устраивался обычно внизу, возле подъезда на скамейке: Тамар выносила свой «африканский» столик, кто-то тащил пирожные, кто-то конфеты, а кто-то – каленые орешки, и теперь у женщин был свой собственный час вольной жизни: когда солнце едва румянило бока соседней новенькой девятиэтажки, птицы склочничали в надменных частных садах, обнесенных глухими заборами, тренькал велосипед, шурша по лужам, и весь мир казался умыт, обихожен и удовлетворен!
Обсуждались все бережно собранные за сутки новости, приносились в клювиках и выкладывались в общее гнездо – как это было интересно, как увлекательно и нарядно! Люди специально жили и валяли дурака, для того чтобы этим женщинам было о чем поговорить.
Нестан была легкая, как пушинка, ей завидовали все соседки – талия в обхват ладоней, ноги растут от зубов, всякое платье на ней сидит ладно, и любая работа в руках кипит!
Она все время где-то носилась – по гостям, по родственникам, с соседками на базар, даже на пожар один раз успели посмотреть! Все время были гости – стол накрой, детей умой, уроки проверь, и для себя оставалось времени – только утро да вечер.
Теперь все время принадлежит ей целиком и полностью.
– Нестан, вот тебе завтрак, – принесла поднос из кухни Цаци. Чай в стеклянной кружке и старательно разрезанные на кубики ломтики белого батона с маслом и сыром: чтобы сразу отправлять в рот, а то начнет крошиться и падать.
– Ты когда последний раз на воздухе была? – спрашивает средний сын по телефону, мама молчит, он удрученно вспоминает сам – очень давно, очень. Аж летом!
– Мама, так нельзя, мама, двигайся, мамочка, иди к людям! А может, все-таки переедешь к нам? Подумай, мамочка! Будешь с нами, веселее, сиделку тебе возьмем, ничего не бойся!
