Я не сразу взглянул на Аду: я боялся увидеть лицо Базедова. Но когда я наконец взглянул, меня ждал приятный сюрприз: я опасался гораздо худшего. Глаза у нее действительно увеличились необыкновенно, но припухлости, которые находились на месте щек, исчезли, и она показалась мне красивее, чем была раньше. На ней было свободное, застегнутое до самого горла красное платье, в котором терялось ее худенькое тело. Было что-то в ее облике очень невинное и в то же время – благодаря глазам – очень суровое. Я не смог сразу разобраться в своих чувствах, но подумал, что подле меня женщина, очень похожая на ту Аду, которую я когда-то любил.
Потом Гуидо вдруг открыл глаза, вынул из-под подушки чек, на котором мне сразу же бросилась в глаза подпись Ады, подал его мне и попросил инкассировать, записав сумму на счет, который я должен был открыть на имя Ады.
– На имя Ады Мальфенти или Ады Шпейер? – шутя спросил я у Ады.
Она пожала плечами:
– Это уж вам виднее.
– Потом я тебе покажу, как нужно будет сделать другие записи, – коротко сказал Гуидо, и эта краткость меня очень задела.
Я был уже готов нарушить дремоту, в которую он впал незамедлительно после этого, и заявить, что если он нуждается в каких-то записях, то может делать их сам.
Но тут принесли большую чашку черного кофе, и Ада протянула ее ему. Он выпростал руки из-под одеяла и, обхватив чашку ладонями, поднес ко рту. И когда я увидел его вот таким, уткнувшим нос в чашку, он показался мне совсем ребенком.
Когда мы прощались, он заверил меня, что завтра же придет в контору.
Я распрощался и с Адой и поэтому был немало удивлен, когда она, запыхавшись, догнала меня у выхода.
– Послушай, Дзено! Вернись на минуточку! Мне нужно сказать тебе одну вещь.
Я последовал за ней в маленькую гостиную, где был незадолго до этого и куда теперь доносился плач одного из близнецов. Мы стояли лицом к лицу. Она продолжала тяжело дышать, и поэтому – только поэтому! – я на мгновение подумал, что она завела меня в эту темную комнатушку, чтобы потребовать любви, которую я ей когда-то предлагал.
В темноте ее огромные глаза были ужасны. Я в тревоге спрашивал себя, как мне следует держаться. Может быть, мой долг – заключить ее в объятия и таким образом избавить от необходимости об этом просить? В одно мгновение я перебрал множество разных решений. Может, это одна из самых трудных в жизни вещей – угадать, чего хочет женщина. Слушать, что она говорит, – бесполезно, потому что целая речь может быть сведена на нет одним взглядом, да и на взгляд тоже нельзя положиться, если ты, повинуясь ее желанию, очутился с ней наедине в уютной темной комнатке.
Не в силах разгадать ее, я попытался понять самого себя. Я-то чего хотел? Хотелось ли мне целовать эти глаза и это скелетоподобное тело? Я не мог ответить на это определенно, потому что совсем недавно она, в этом ее целомудренно-суровом мягком капоте, показалась мне такой же желанной, как девушка, которую я когда-то любил.
Ее волнение усугубили еще и слезы, так что эти мгновения, в течение которых я не знал, чего хочет она и чего хочу я, еще более затянулись. Наконец прерывающимся от слез голосом она еще раз заявила о своей любви к Гуидо: таким образом, по отношению к ней у меня не было больше ни прав, ни обязанностей. Затем она прошептала:
– Аугуста сказала мне, что ты хочешь уйти от Гуидо, что ты не желаешь больше заниматься его делами. Прошу тебя – помогай ему по-прежнему. Я думаю, он не в состоянии справиться со всем этим сам.
Она просила меня продолжать делать то, что я и так продолжал делать. Это было немного, совсем немного, а я сделал попытку уступить больше:
– Раз ты этого хочешь, я буду продолжать помогать Гуидо. Постараюсь делать это лучше, чем делал до сих пор.
И снова я перехватил! Я заметил это сразу же, едва ступил в эту ловушку, но уже не мог идти на попятный. Этими словами я хотел сказать (а может быть, солгать!) Аде, как она была мне важна. Ей была нужна от меня не любовь, а помощь, а я говорил с ней так, что она могла думать, будто я готов предоставить ей и то и другое.
Ада сразу же взяла меня за руку. Я вздрогнул. Женщина многое предлагает, протягивая мужчине руку! Во всяком случае, у меня всегда было такое чувство. Стоит женщине протянуть мне руку, как мне сразу же начинает казаться, что и все остальное тоже принадлежит мне! Кроме того, я живо ощущал ее рост, и очевидный контраст, который представляли мы в этом отношении, тоже способствовал тому, чтобы я воспринял это рукопожатие почти как объятие. Так или иначе, это было очень интимное прикосновение.
Она добавила:
– Я должна сейчас снова вернуться в Болонью, в санаторий, и мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что рядом с ним находишься ты.
– Хорошо. Я останусь с ним! – сказал я смиренно. Ада должна была понять, что этот мой смиренный вид означает, что я приношу ей жертву. Но на самом деле смирился я не с этим: я смирялся с тем, что возвращаюсь к обыкновенной, самой обыкновенной жизни, поняв, что Ада не собирается последовать за мной в ту, необыкновенную, которую я вдруг себе вообразил.
