– Уже поздно. Не дойти мне засветло до деревни!
– Добежишь, – ответил Иван Семёнович.
Тогда Всеволод посмотрел на Ваню, и в его глазах мелькнула надежда.
– Ваня, уговори отца. Выручи друга. Ну куда я пойду на ночь глядя?
Ваня отвернулся и пошёл к дому. И я следом за ним. Мне не хотелось оставаться с Всеволодом.
Ровно через пять минут Всеволод уходил. Он был такой же, как в первый день, когда появился здесь, – весёлый, красивый и какой-то лёгкий. И не было ему никакого дела до лесника и до его семьи.
Я высунулся в окно. Когда он проходил мимо, то помахал мне рукой и сказал:
– Привет рыбакам! В этом доме художника не поняли.
Ко мне подошёл Иван Семёнович. Он курил папироску, а когда брал её в руки, то видно было, что пальцы у него слегка дрожат.
– Художник, – сказал он, – а жизнь рубит. Красоты настоящей не понимает. – Он бросил папироску на землю, притушил её носком сапога и посмотрел узкими, прищуренными глазами в ту сторону, куда ушёл Всеволод. – Ты, может, подумал, что я испугался, что он срубил сук у дерева?
Я кивнул.
– Нет, – ответил Иван Семёнович. – Дерево не погибнет, оно живучее. Здесь вопрос глубже. Он всё для себя и для себя, а о других никогда не подумает. С таким человеком в разведку не пойдёшь. Как кукушка перелётная.
– Отец, – крикнул Ваня, – смотри, летит!
А самолёт уже разворачивался над лесом, и тоненькая ниточка дыма оставалась позади него.
– Папка, папка! – закричал Максим. – У самолёта белый хвост. Жар-птица. Самолёт жар-птица!
Скоро самолёт скрылся. Остался только белёсый туман, который медленно оседал на лес.
– Дождя бы не было, – спокойно сказал Иван Семёнович, – а то лекарство смоет.
Нас двое у родителей, я и моя сестра Галя, но мама говорит, что мы стоим добрых десяти. Мама никогда не оставляет нас дома одних, потому что тогда я обязательно что-нибудь придумаю и сделаю Галю соучастницей.
Папа называет это «цепной реакцией». И никто не догадывается, что виноват в этом совсем не я, а фантазия, которая живёт во мне. Не успею я опомниться, как она уже что-нибудь такое задумает и вертит мною и крутит как захочет.
Но в это воскресенье нас всё же оставили одних – мама и папа ушли в гости.
Галя тут же собралась гулять, но потом передумала и решила примерить мамину новую юбку. Вообще она любит примерять разные вещи, потому что она франтиха.
Галя надела юбку, мамины туфли на тоненьком, изогнутом каблуке и стала представлять взрослую женщину. Она прохаживалась перед зеркалом, закидывала голову и щурила глаза. Галя худая, и юбка болталась на ней, как на вешалке.
Я смотрел, смотрел на неё, а потом увлёкся более важным делом.
Совсем недавно я был назначен вратарём классной футбольной команды и вот решил потренироваться в броске. Я начал прыгать на тахту. Пружины подо мной громко скрежетали и выли на разные голоса, точно духовой оркестр настраивал свои инструменты.
– Прыгай, прыгай! Вот допрыгаешься – скажу маме!
– А я сам скажу, как ты юбки чужие треплешь!
– А ты всё равно зря тренируешься, – ответила Галя.
– Почему же? – осторожно спросил я.
– А потому, что с таким маленьким ростом не берут на вратарей.
Галя, когда злится, всегда напоминает о моём росте. Это моё слабое место. Галя моложе меня на год и два месяца, а ростом выше. Каждое утро я цепляюсь за перекладину на дверях и болтаюсь минут десять, используя старинный совет шведских спортсменов. Говорят, помогает росту. Но пока что-то помогает плохо.
Не знаю, почему все расхваливают Петера Линге, который придумал так висеть на «шведской стенке».
Обо всём этом я, конечно, Гале не сказал, а только с издёвкой заметил:
– Не возьмут, говоришь? Три ха-ха! Много ты в этом понимаешь! Посмотрела бы на мою прыгучесть! – Я со всего размаха бросился на тахту, но прыгнул без расчёта и ударился головой об стенку.
Галя расхохоталась, а я предложил ей:
– Ну, хочешь – я устрою ворота, а ты возьми мяч и попробуй забить гол.
Гале, видно, надоело представляться взрослой женщиной, и она согласилась.
И вот я стал в воротах, между старинными каминными часами, которые считались в нашей семье музейным экспонатом, и подушкой, и, надев подлокотники и наколенники, пружинил ноги, чтобы сделать бросок.
Галя подобрала юбку…
Удар! Я падаю и ловлю мяч. Снова удар! И снова мяч у меня в руках!
Гале охота забить гол, а я, не жалея ни рук, ни ног, падаю на пол и ловлю мяч.
Но вот я отбиваю мяч, и он летит прямо на письменный стол, опрокидывает чернильницу и, точно ему мало этого, несколько раз подпрыгивает на чернильной луже. И тут же на маминой юбке появляется большое фиолетовое пятно.
Галя оцепенела от ужаса, а я как лежал на полу, так и остался там лежать.
– Ой, что теперь будет? – заныла Галя. – Ты только и знаешь, что неприятности придумывать, а я потом расхлёбывай?
Я тоже растерялся, но, чтобы успокоить Галю, бодро сказал:
– Ничего, отстираем.
И тут мне в голову пришла идея.
– Ты помнишь, – говорю, – мама мечтала о фиолетовой юбке?
– Помню, – нерешительно отвечает Галя и морщит лоб.
Она так всегда делает, когда что-нибудь вспоминает.
