коллектива. К тому же последний не представляет ничего удивительного для того, кто убедился в
разнородности индивидуальных и социальных состояний. В самом деле, вторые могут явиться к нам только
извне, так как они не вытекают из наших личных предрасположений; происходя от чуждых нам элементов, они выражают нечто совершенно иное, чем мы сами. Конечно, поскольку мы сливаемся с группой и живем ее
жизнью, мы не можем избежать ее влияния; но с другой стороны, поскольку мы обладаем
индивидуальностью, отличающей нас от нее, мы оказываем ей сопротивление и стремимся уклониться от ее
влияния. А так как нет ни одного человека, который не жил бы одновременно этою двойною жизнью, то
каждый из нас в одно и то же время проникнут тем и другим стремлением. Нас увлекает социальное чувство, но вместе с тем мы отдаемся настроению, отвечающему нашей личной природе. Остальные члены общества
давят на нас, чтобы сдержать наши центробежные стремления, а мы в свою очередь стараемся давить на
других, чтобы нейтрализовать их индивидуальные стремления. Таким образом, мы испытываем на себе то же
самое давление, которое мы стараемся оказать на других. Возникают две противодействующие друг другу
силы. Одна из них вытекает из коллективности и стремится завладеть индивидом, другая проистекает от
индивида и враждебна предыдущей. Конечно, первая во многом превосходит вторую, потому что она является
сочетанием всех единичных сил, но, так как она встречает на своем пути столько же отпоров, сколько
существует отдельных субъектов, она отчасти растрачивается в этой усиленной борьбе и проникает в нас
только в ослабленной и обезображенной форме. Когда она очень интенсивна, когда приводящие ее в действие
обстоятельства повторяются часто, она может еще достаточно сильно отпечатываться в индивидуальной
психике; она возбуждает в ней довольно интенсивные состояния, которые, раз зародившись, функционируют с
самопроизвольностью инстинкта; так обстоит дело с наиболее существенными моральными идеями. Но
большинство социальных течений или слишком слабы, или соприкасаются с нами слишком отдаленно, для
того чтобы пустить в нашем сознании глубокие корни; поэтому воздействие их очень поверхностно.
Следовательно, они почти целиком остаются вне нас. Таким образом, для того чтобы вычислить какой-либо
элемент коллективного типа, отнюдь не достаточно определить размеры, занимаемые им в индивидуальных
сознаниях, и взять среднюю.
Правильнее было бы взять их сумму, но и такое измерение будет во многом уступать действительности, так
как таким путем можно получить социальное чувство лишь ослабленным настолько, насколько оно потеряло, индивидуализируясь.
Только при очень легком отношении к делу можно обвинять нашу концепцию в схоластичности и упрекать
ее в том, что она кладет в основание социальных явлений какой-то жизненный принцип нового порядка. Если
мы отказываемся допустить, что социальные явления имеют субстратом сознание индивида, мы тем самым
приписываем им некоторый другой субстрат.
Последний образуется путем комбинирования и сочетания всех индивидуальных сочетаний. Он не имеет в
себе ничего субстанциального и онтологического, потому что представляет собой только целое, состоящее из
частей, но он столь же реален, как и входящие в состав его элементы, т. к. они не построены совершенно
таким же образом, как и он сам; они также сложны. В самом деле, теперь уже известно, что «я» — каждое из
этих элементарных сознаний — есть лишь равнодействующая множества безличных сознаний точно так же, как эти элементарные сознания в свою очередь возникают из сочетания бессознательных жизненных единиц, а
каждая жизненная единица — из безжизненных частиц. Если психологи и биологи справедливо полагают, что
реальность изучаемых ими явлений достаточно обоснована, раз они сведены к комбинациям элементов
непосредственно низшего порядка, то почему не может быть того же в социологии? Лишь те могли бы
признать недостаточным такое основание, которые не отказались от гипотезы жизненной силы и
субстанциальной души. Таким образом, нет ничего странного в нашем положении, которое некоторым
кажется прямо скандальным: социальные верования или акты способны существовать независимо от их
индивидуальных выражений. Этим, очевидно, мы не хотели сказать, что общество возможно без индивидов,—
заподозривание в провозглашении столь явной нелепости нас могло бы и пощадить. Мы разумеем: 1) что
группа, образованная из ассоциированных индивидов, есть реальность совершенно иного рода, чем каждый
индивид, взятый отдельно, 2) что коллективные состояния существуют в группе, природе которой они
обязаны своим происхождением раньше,чем коснутся индивида как такового и сложатся в нем в новую форму
чисто внутреннего психического состояния.
Этот способ понимания отношений между индивидом и обществом приближается, между прочим, к тому
представлению, которое вырабатывается современными зоологами относительно связей, соединяющих
индивидов с их видом и родом. Это — очень простая теория, согласно которой вид есть индивид,
www.koob.ru
