Самоучитель олбанского полностью

Интересно, как по-разному мы сегодня реагируем на языковые (и в том числе орфографические) эксперименты начала двадцатого и начала двадцать первого веков. Да и сам «орфографический параллелизм» весьма интересен, хотя и условен. В начале двадцатого века возникла своего рода усталость от сложных правил русской орфографии, от чрезмерной консервативности письма, наличия разных букв с одинаковыми правилами чтения и т. д. Именно в это время начинается подготовка реформы графики и орфографии,[52] а писатели затевают разнообразные игры с языком. По-видимому, не случайно «разрушение орфографических ценностей» совпало с революцией (а отчасти предшествовало ей). В условиях глобальных социальных перемен легче проводить болезненное, но все-таки более локальное изменение орфографии.

В наше время также была сделана попытка «косметической» реформы орфографии, но она была предпринята в 2000-х годах, то есть значительно позже начала Перестройки. Примерно к этому же периоду относятся и игры с языком и орфографией, о которых шла речь. Это, как ни смешно звучит, еще один (хотя и избыточный) аргумент в пользу того, что Перестройка (в отличие от революции) делалась сверху, и «культурная перестройка» никак не предшествовала ей, а следовала за ней на некотором расстоянии. Вот и заметные языковые изменения приходятся на девяностые годы, то есть отстоят от начала политической перестройки на пять и более лет. Катализатором современных языковых экспериментов с орфографией стала не социальная перестройка, а технологическая революция — появление интернета.

Художественные эксперименты с языком начала двадцатого века уже с полным основанием считаются частью нашей культуры. Отношение к ним в целом положительное и не слишком эмоциональное. И это понятно. Ни заумь, ни другие эксперименты по существу не влияли на русский язык, поскольку имели довольно ограниченную сферу применения.[53] Сегодняшние языковые игры уже повлияли на язык гораздо сильнее, потому что — благодаря интернету — получили широкое распространение. В отличие от зауми язык падонков активно использовался в реальной коммуникации.

Современную реформу орфографии образованные люди отвергли категорически. Обсуждение в основном свелось к абсолютной невозможности писать букву у вместо ю в словах парашют и брошюра, а также букву а в приставке в слове розыскной.[54] Однако при этом многие из них легко смирились с гораздо более серьезными изменениями орфографии в интернете и даже с воодушевлением использовали их на практике, то есть участвовали в масштабной игре с орфографией. Отторжение минимальных официальных изменений нормы и принятие более масштабных «неофициальных» (игровых) изменений весьма любопытно. Возможно, это объясняется нашей глубинной психологической потребностью в системе строгих и незыблемых правил (некоего идеала), которые можно и даже приятно нарушать на практике.

Привлекательность игр с орфографией имеет и более конкретное объяснение. Здесь я отчасти повторю то, что уже было сказано. Во-первых, протест. Не случайно же само явление зарождается в контркультуре, которая без протеста не существует, он заложен в ее определении. Но даже в рамках обычной культуры для обычного человека бывает соблазнительно преступить некоторые правила, тем более что так поступают окружающие. Во-вторых, выразительность. Ценность неправильной орфографии в том, что она придает слову дополнительную энергетику. Один мой знакомый объявил, что будет писать жи и ши только с буквой ы, — в частности потому, что «жызнь более энергична и жизненна, чем жизнь». И по-своему был прав. Так он и писал: жывот, ошыбка, машына. Однако, будучи грамотным человеком, периодически забывался и срывался на нормативное держишь и пишите (сознательно следить за окончаниями значительно труднее, чем за корнями, и здесь срабатывал автоматизм). Видимо, по этой же причине вариант пеши исчо оказался в языке падонков более каноническим, чем пеши исчо.

Всевозможные интернет-клише: аццкий сотона, аффтар жжот и убейсибяапстену, — безусловно, выразительны, они задерживают взгляд читателя, привлекают его к себе. Однако энергетика подобных написаний преходяща: они выразительны, пока мы осознаем их необычность и неправильность. По мере привыкания к ним и забывания «правильного прототипа» они становятся совершенно обычными, нейтральными написаниями, причем правила орфографии при этом утрачиваются.