– Но согласись сам: как можно было понять из твоих уверений в комнате Ниммерфоля перед бегством, ты исполнял чужую волю, взяв на себя роль барона Кауница. Точно так же, подчиняясь этой чужой воле, ты вернулся в казармы. В этот момент было получено предписание немедленно арестовать тебя как важного преступника и самозванца. Тебя хватают, намереваются судить. Но обвинения в самозванстве не предъявляют, очевидно понимая, что тут ты можешь блестяще оправдаться. И вот тебе предъявляют только такие обвинения, которые с точки зрения военного суда почти всегда можно доказать. Ясно, твой высокий покровитель, воспользовавшись твоими услугами, хочет теперь навсегда отделаться от тебя, так чего же ты будешь молчать?
– Милый Биндер, если мой покровитель действительно решил действовать так, как ты говоришь, то, значит, он имеет для этого достаточно убедительные основания. Все равно, это не заставит меня изменить данному мною слову!
– Уж этого я вовсе не понимаю! Какие обязательства могут быть у тебя по отношению к нему? Раз он…
– Биндер, не будем говорить об этом. Если со мной поступают нечестно, это не дает мне права тоже быть нечестным. Нельзя отвечать на убийство убийством, на воровство воровством.
– Тогда скажи, что можно сделать для твоего спасения.
– Ты окажешь мне громадную услугу, если отправишься к графине Пигницер и заставишь ее отдать тебе документ, обманом похищенный ею у меня.
– Кто такая эта Пигницер?
– Владелица табачного откупа.
– И если удастся добыть у нее документ, то ты будешь спасен? – спросил Биндер.
– Может быть, это облегчит мою участь!
– Только «может быть»?
– Ну да, я еще не вполне осведомлен, какой оборот приняло обвинение теперь.
– В таком случае расскажи мне, в чем дело.
Лахнер рассказал Биндеру все, что мог. О результатах поездки на задке черной кареты и обо всем, связанном с этим приключением, он не проронил ни слова. Он рассказал, как столкнулся в тюрьме с Турковским, еще не зная, кто он, как Турковский дал ему поручение отыскать документ, оправдывающий невиновную женщину от взведенного на нее обвинения, рассказал, как появился на вечере у графини Зонненберг и влюбился там в Эмилию, как убедился, что Эмилия является той женщиной, которую надо спасти, как узнал о существовании тайника в доме Пигницер, нашел документы, но был предательски усыплен и ограблен.
– Хорошо, – сказал Биндер, – мы обсудим с Гаусвальдом и Вестмайером, что нам следует предпринять. Раз для тебя это так важно, то мы постараемся заставить Пигницер отдать документ и вручим его баронессе Витхан. Таким образом невинно осужденная дама будет оправдана. Так как же спасти тебя? Нет, милый, ты должен открыть тайну своего маскарада!
– Биндер, то, что я сделал, было нужно родине. Если я выдам тайну своего маскарада, то нанесу ущерб отечеству, а его благоденствие важнее жизни одного человека. Нет, милый друг, оставь расспросы, они ни к чему не приведут. Брось это, давай поговорим по душам, вспомним прошлое. Может быть, это наш последний разговор!
И друзья принялись перебирать все то, что в прошлом тесно связало их судьбы.
Лахнер предстал перед военным судом.
За длинным столом восседали судьи: председательствующий подполковник, военный прокурор, полковой адъютант, два поручика, два подпоручика, два фельдфебеля, два капрала, два ефрейтора и двое рядовых, среди последних Лахнер заметил своего друга Гаусвальда.
Стол был покрыт темно-зеленым сукном, на котором лежали следственные акты, несколько томов свода военных законов, бумага, чернила, перья, обнаженная шпага и точеная белая палочка. Посредине стояло черное распятие, а по концам – два толстых медных подсвечника.
Левенвальд тоже присутствовал, но не в числе судей, а в качестве публики. Он часто поглядывал на обвиняемого, и его взор был полон злобной угрозы.
Сознавая свою невиновность, Лахнер стоял спокойно и прямо. Он не притворялся спокойным, нет! Да и чего было ему волноваться? Ведь Биндер обещал сделать все, чтобы раздобыть и вручить баронессе Витхан нужный документ, а только это одно и интересовало его в жизни.
Взоры всех судей впились в обвиняемого при его появлении, только прокурор с деловым видом рылся в бумагах. Председательствующий с недоумением посматривал на Лахнера. Он знал, что судят его именно за то, о чем нельзя спрашивать: за самозванство, знал, что все остальные пункты обвинения совершенно не доказаны, что объяснения подсудимого отличаются искренностью и правдоподобием, что эти обвинения юридически не опровергнуты. И его ставило в тупик: как мог простой гренадер ввести в заблуждение целое общество? Почему нельзя касаться в обвинении этого самозванства? Почему сам обвиняемый ни словом не заикается о своей роли?
Горькая усмешка еле заметно скривила губы этого офицера. Сейчас он принесет за себя и всех судей торжественную клятву судить по собственному разумению и внутреннему убеждению, не позволяя себе склоняться на сторону предвзятого мнения или стороннего влияния, а между тем участь обвиняемого была предрешена, его должны обвинить… Где же тут «разумение» и «убеждение»?
