Как-то безучастно, бессознательно присматривался и прислушивался Лахнер к дальнейшим формальностям. Вот председатель раскрывает тома военных законов, подыскивает соответствующую статью, которая грозит смертью через повешение. Вот он берет белую палочку, символизирующую невиновность и жизнь подсудимого, и ломает на две части…
Только в мозгу проносится безрадостная мысль: «Кончено! Прощай, жизнь!»
И в безмолвной, горячей мольбе рядовой Лахнер поднимает руки, а его губы шепчут:
– Господи, возьми мою жизнь, но спаси Эмилию, дай ей возможность оправдаться!..
Вестмайер потерял свою обычную флегматичность. Словно разъяренный зверь, бегал он по гостиной дяди, опрокидывая по пути стулья и сдергивая скатерти со столиков. Молодая домоправительница и племянница придворного садовника, питавшая тайную симпатию к рослому гренадеру, теперь боялась даже заглянуть в ту комнату, где он бесновался: Тибурций немедленно разражался горькими Филиппинами по поводу женщин и опасности связывать свою судьбу с ними.
В дверь постучали, вошел какой-то гренадер.
Тибурций обратился к нему со следующей суровой речью:
– Биндер, чтобы тебя все черти взяли! Твое лицо не предвещает ничего хорошего!
– К сожалению, хорошего и нет ничего, – ответил Биндер, опускаясь в кресло.
– Ты переговорил с баронессой Витхан?
– Нет.
– Почему?
– Потому что она уже в тюрьме.
– Из-за Лахнера?
– Да! Ее обвинили в соучастии. Лахнер хотел сделать ее счастливой и причинил ей только несчастье.
– Значит, она ничем не может помочь ему. Разузнал ты, что с графиней Пигницер?
– Она действительно уехала из Вены.
– Ты узнал куда?
– Говорят, в Баден.
– Нам придется отправиться туда.
– Ну разумеется, – подхватил Вестмайер, – у меня уже имеется план…
– Выкладывай.
– Ты согласен рискнуть кое-чем ради Лахнера?
– Я уже доказал, что не отступлю ни перед каким риском.
– Тогда ты согласишься с моим планом. Я жду только дядю, после чего нам нужно будет сейчас же приняться за сборы.
– А где твой дядя?
– При дворе. Я приставал к нему до тех пор, пока он не обещал мне вымолить прощение Лахнеру.
– Ты надеешься, что ему удастся это?
– Дядя очень добрый человек и сделал много добра людям. При дворе мало таких людей, которые не были бы чем-нибудь обязаны ему. Кроме того, его вообще любят. Ему ни в чем не откажут.
– Положим, если бы это было так, нас не оставили бы гренадерами.
– Против Кауница он бессилен. Постой! Так и есть: дядя идет, я узнаю его походку.
Через несколько секунд в комнату вошел старик, придворный садовник. Его добродушное лицо было теперь красно и рассерженно.
– Послушай дурака – сам дураком станешь! – сердито буркнул он, кидая на стол палку и треуголку. – Чтобы ты больше никогда не смел обращаться ко мне с такими просьбами!
– Значит, вам, дядя, ничего не удалось сделать?
– Удалось! Удалось навлечь на свои седины стыд и насмешки! Колоредо сказал мне: «Дедушка, ковыряй в своему носу, а о чужом насморке не заботься! Если бы ты знал, что натворил Лахнер, так не пискнул бы даже. Это, скажу я тебе, такой мошенник, какого свет, пожалуй, и не видывал. Тебе не пришлось видеть на этих днях князя Кауница? Нет? Жалко, а то ты видел бы, как у него вытянулся нос. А знаешь почему? Потому что этот субъект Лахнер несколько дней водил его за нос». Как настоящий осел, я не удовольствовался этим, а вздумал попытать счастья в другом месте. Отправляюсь к камер-фрейлине графине Гутенберг, которая находится в большой милости у императрицы, и прошу ее замолвить словечко за осужденного. Вот-то она рассердилась! Прочла мне длиннейшую нотацию, пригрозила, что меня могут лишить звания придворного садовника, если я стану утверждать, будто такой негодяй, как Лахнер, невиновен, и поехало…
– И вы, дядя, конечно, сейчас же поджали хвост?
– Пожалуйста! То-то и дело, что вовремя не сделал этого! Я стал говорить графине, что Христос велел прощать преступников, что попытка облегчить чью-нибудь участь – не преступление, а доброе дело, и если она так черства, то я не стану уговаривать ее долее, а обращусь лично к императрице. Тогда она ответила мне, что Кауниц и Ласси уже докладывали императрице об этом деле, и ее величество возмущена до последней степени. Императрица заявила, что как ни ненавидит она смертные приговоры, но на этот раз помилования не будет. Графиня прибавила, что чувствительная княгиня Сакен, которую очень заинтересовала личность Лахнера, молила императрицу заменить смертную казнь заключением в крепость, но Мария-Терезия гневно ответила: «Надо быть очень дурным человеком, чтобы просить за такого негодяя! Я не понимаю, княгиня, как вы осмеливаетесь обращаться ко мне с подобной просьбой!» Ну, разумеется, тут уж нечего было делать. Вот я и вернулся домой, словно побитая собака!
– Так, – протянул Тибурций, – значит, первую скрипку играют Кауниц и Ласси? В таком случае, дядя, вы должны отправиться к ним и…
– И не подумаю даже! Оставь меня в покое! Я и так сделал больше, чем мог и должен был. Лахнера нельзя спасти!
