– Что ты говоришь! Да это совершенно невозможно! Наш Иосиф и вообще-то святоша, а тем более не станет же он пускаться на сомнительные приключения!
Лахнер рассказал Вестмайеру все, что узнал об истории Иосифа и Лизхен от болтливого парикмахера.
– Может ли это быть? – удивленно воскликнул Вестмайер. – Но ведь это просто анекдот!
– Да, и довольно пикантный. Не всякому удается наставить рожки самому императору. Восхитительный анекдот!
Если бы только могли они знать, какую роль суждено будет сыграть в их жизни этому анекдоту!
– Но я все-таки не понимаю, – заговорил снова Вестмайер, – значит, она знала, что ее посещает сам император? Ведь ты говоришь, что Иосифу пришлось открыть свое инкогнито комиссару?
– Ну да! Как же иначе объяснить ее слова, которые ты мне только что передавал: «Если бы ты мог себе представить, кто у меня бывает!»?
– Да, да, она еще прибавила, что возьмет деньги только от того, кому сможет быть верна, а теперь, пока она молода, она хочет жить минутным капризом, не заботясь о таких пустяках, как верность.
– И она доказала это!
– Но как же при таких обстоятельствах император поддерживает с ней отношения? И почему он не выберет себе более подходящей особы из своего круга?
– Помнишь, что нам рассказывал Шлеефельд в пороховой башне?
– Да, да. Он еще предлагал полюбоваться на Каролину Оффенхейцер!
– Ну вот, значит, и вообще у нашего императора вкус демократический. Кроме того, это объясняется очень легко и просто. Мария-Терезия так заботится о нравственности, что всякая любовная интрижка сына, способная дойти до ее сведения, – а это непременно произошло бы, если бы объектом страсти императора оказалась какая-нибудь придворная дама, – поразила бы ее до глубины души. Кроме того, сам император не доверяет красавицам своего круга. Помнишь, Шлеефельд рассказывал, как графиня Пигницер поймала его в критический момент и как она за минуту увлечения потребовала себе табачный откуп? Ну вот! А твоя Лизетта – образец бескорыстия, и это-то и привязывает к ней императора.
– Ну, знаешь ли, графиня Пигницер уж никак не принадлежит к высшему кругу. Хоть ее и усыновил какой-то прогоревший барон, за деньги, разумеется, но она все-таки была и остается дочерью еврея-менялы.
– Ты знаешь ее?
– Лично не знаком, но отлично знаю ее, потому что у дяди были дела с нею. А что, она нужна тебе?
– Да! Скажи, что она представляет собой?
– Это очень распущенная, вульгарная, жадная, злая женщина. Если бы она продолжала дело своего достойного папаши, который был менялой и ростовщиком, то по миру пошло бы несравненно больше народа, чем до сих пор. Уж не собираешься ли ты занять у нее деньги? Не советую!
– Нет, деньги я у нее занять не собираюсь, но мне необходимо попасть к ней в дом и заслужить ее расположение.
– Только-то? Ну, так ступай к ней!
– То есть как это «ступай»?
– А так – возьми ноги в руки, как говорит наш унтер, и иди прямо и смело. Скажи ей, что видел ее на улице и сразу влюбился.
– Так она выгонит меня вон!
– Нет, милый мой, графиня всегда была охоча до таких рослых и красивых молодцов, как ты, а теперь, когда она начинает заметно блекнуть, и подавно. Однако прощай, мне надо торопиться. На днях побываю в казарме у наших общих приятелей и расскажу им все, что касается тебя.
– Значит, ты советуешь идти напролом?
– Это с графиней Пигницер-то? Валяй! Чем нахальнее ты поведешь себя с ней, тем лучше!
Вестмайер ушел, а Лахнер снова погрузился в свои думы.
Фридрих Гаусвальд, княжеский истопник, сидел на табуретке перед открытым сундуком и рылся в его содержимом.
Чего-чего там только не было! Истопник собирал все, что только попадалось ему под руку. Там можно было найти изломанную золотую табакерку, пару хрустальных призм от люстры, сверток обоев, сломанные клинки, сношенную обувь, испачканную жилетку, пуговицу и прочее, и прочее.
Истопник собирал все это не потому, что это было его манией: он умел ловко реализовывать свое добро. Он немного подновлял старые вещи и спускал их бедноте, а то, что нельзя было подновить, сбывал старьевщикам. Были и такие вещи, которые не нужны были ровно никому, но и те служили ему хорошую службу.
Если отодвинуть в сторону кучу ненужного тряпья, битой посуды и прочего барахла, лежавшего в одном из углов обширного сундука, то в стенке последнего при внимательном рассмотрении можно было обнаружить доску, прикрывавшую собой тайничок, а в этом тайничке были припрятаны деньги, предмет самой сильной страсти в жизни истопника.
В часы досуга он старательно запирал дверь, открывал свой тайничок, доставал холщовый мешочек и высыпал содержимое последнего на старый поднос. Золотым каскадом сыпались монеты, и старый Гаусвальд дрожал от восторга и страсти. Он запускал пальцы в кучу золотых монет, пересыпал их, пропускал между пальцев, раскладывал кучками, строил домики и всевозможные геометрические фигуры. В этом были его отдых, его награда за все остальное время дня.
За этим занятием застаем его мы и теперь.
